-- Нѣтъ,-- говоритъ Лука.-- Я ее отъ себя не гналъ: сама ушла; потому у нея родни и окромѣ насъ не мало. А когда, значитъ, сама, своей волей ушла, то и живи, гдѣ хошь; мнѣ ея не нужно. У меня въ домѣ и мѣста нѣтъ такого, чтобы ее, оборванную бродягу, держать... Съ Богомъ ребята! Берите ее! Несите прочь!
-- Лука Шабашниковъ! Пусти хоть ночку переночевать; самъ звалъ.
-- Да, прежде звалъ, поколѣ не зналъ съ чѣмъ пришли; а теперь какъ узналъ, не пущу!
-- Лука Шабашниковъ! Бога ты не боишься! Время ночное, темно, дороги не видно; мы шли съ утра и съ утра не ѣли, иззябли, едва на ногахъ стоимъ... Пусти!
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ Лука.-- Не пущу.
-- Подай хоть милостынку!
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ Лука.-- Повадитесь со старухой сюда ходить, житья мнѣ отъ васъ не будетъ... Ступайте! Ступайте съ Богомъ!
Покуда они это говорили, старуха съ просонковъ кряхтѣла-кряхтѣла, охала-охала, закуталась снова въ свое тряпье, да такъ, не разглядѣвши своихъ, и уснула... Подняли ее убогіе путники опять на плечи и унесли.
Лука оглянулся. За нимъ, на крылечкѣ, стояла его жена и плакала.
-- Чего ты? Старуху те что ли жаль?