Но кромѣ этого, что поражаетъ путешественника въ Черногоріи, -- это эпическій складъ народнаго художественнаго творчества. Чувствуешь, что изъ міра нашей литературной производительности -- перенесся вдругъ въ міръ эпоса -- не отжившаго и сохраняющагося въ народныхъ произведеніяхъ, но живаго, со временнаго, еще постоянно производящаго. Чувствуешь и, такъ сказать, непосредственно ощущаешь, какъ въ представленіи этого народа -- каждое современное явленіе, даже съ обстановкой XIX вѣка, готово сейчасъ вознестись надъ почвой и облечься въ эпическій образъ. Пѣсня эпическая еще продолжаетъ твориться тамъ, на утесахъ, занося въ свое содержаніе событія и лица настоящаго времени, -- до видимому вовсе не пригодныя для эпоса, -- и какой-нибудь Французскій консулъ съ своимъ кепи и узкими панталонами можетъ попасть въ народную пѣсню, окраситься эпическимъ колоритомъ, получитъ важный эпическій обликъ, нисколько не согласный съ его суетливою и вертлявою фигурою. Справедливость, впрочемъ, заставляетъ насъ прибавить, что самыя позднѣйшія произведенія Черногорскаго эпоса уже являютъ въ себѣ признаки нѣкоторой неискренности, подражанія старому, однимъ словомъ, что эпическій періодъ видимо близится къ смерти.
Не можемъ не вспомнить, что когда мы были въ Рѣкѣ Черноевичъ и осматривали старую церковь и развалины древнихъ укрѣпленій, -- насъ сопровождало чутъ-чуть не все мужское народонаселеніе Рѣки, гостепріимно и радушно встрѣтившее Руса. Тутъ были и старики и мальчики, лѣтъ 10 не больше, но также съ оружіемъ за поясомъ, съ важностью курившіе трубку. На этомъ мѣстѣ было сильное побоище лѣтъ около 150 тому назадъ, и окружавшая насъ толпа разсказывала намъ это событіе съ такою живостью и подробностью, съ такими точными указаніями мѣстности, съ такимъ одушевленіемъ, какъ будто это побоище было только вчера или за недѣлю! Въ жизни народовъ есть всегда такой періодъ развитія, когда вѣка для него - какъ день одинъ, смѣняются однообразною чередою, когда онъ всецѣло, нераздѣльно хранитъ въ себѣ минувшее, продолжаетъ жить имъ въ настоящемъ, вѣрнѣе сказать, когда нѣтъ рѣзкихъ граней, раздѣляющихъ одну эпоху его развитія отъ другой. Но нѣтъ сомнѣнія, что настоящая эпоха скоро смутитъ народную память... Любопытно также прослѣдить отношеніе народа къ его эпическимъ пѣснямъ. Мы наблюдали за слушателями во время пѣнія гусляровъ и въ Черногоріи и въ Сербіи. Для насъ -- это предметъ наблюденія, свободнаго изученія и отчетливаго сочувствія; для Черногорца или Серба -- это еще почти живое событіе, въ которомъ онъ мысленно участвуетъ всею свою душою. Я видѣлъ въ Сербіи Сербовь, даже учившихся въ Германіи, но при всемъ томъ наивно восхищавшихся дѣяніями пѣсенныхъ героевъ, приходившихъ въ такой восторгъ -- не отъ художественнаго описанія, а отъ самыхъ, разумѣется, небывалыхъ подвиговъ баснословной силы, -- какой вы едва ли встрѣтите и въ крестьянинѣ, слушающемъ пѣсню про тридцатипудовую палицу Ильи Муромца.
Но довольно. Разсказаннаго нами кажется достаточно, чтобъ представить глазамъ читателя живую, наглядную картину всего того, что происходитъ въ настоящее время въ Черногоріи. Родовой бытъ и бюрократія, эпическое творчество и журналистика (въ прошломъ году была сдѣлана попытка, разумѣется, правительствомъ издавать газету въ Цетиньѣ: вѣроятно выписали бы для этого дѣла какого нибудь Австрійскаго Серба), чубукчи и метръ-д'отэли, кринолины и овчинныя кожи вмѣсто постели для сенаторовъ, европеизмъ и женщины въ должности вьючныхъ животныхъ, отсѣченіе главъ и Парижская манерность, привычки къ убійству и даже грабежу и дипломатическія утонченныя формы, всеобщая безграмотность и Французскій языкъ, -- ложь форменности, ложь государственности ложь внѣшней цивилизаціи, -- наконецъ страна, распавшаяся на правительство и на народъ до такой степени, что -- по послѣднимъ извѣстіямъ -- Черногорскій народъ еще не знаетъ о тягостныхъ и позорныхъ условіяхъ міра, заключеннаго съ Турками правительствомъ: опять явленіе небывалое, неслыханное въ Черногоріи. Эта картина внутренней лжи и противорѣчій грубой подражательности чужому и пренебреженія къ своему, пагубныхъ неудачныхъ скачковъ -- настоящихъ salto mortale -- съ одной ступени развитія на сто ступеней впередъ, -- это картина, увы! хорошо извѣстная всѣмъ Славянамъ, и намъ Русскимъ въ особенности. Но не въ такихъ условіяхъ находится Черногорія, чтобъ предпринять одинаковый съ нами процессъ развитія: что по плечу приходится исполину, -- недугъ, съ которымъ можетъ еще сладить крупный организмъ -- часто губитъ на смерть малые организмы! Вспомнимъ также, что вся причина бытія Черногоріи заключается именно въ отрицаніи всего того, да чемъ хотятъ нынѣ основать и упрочить ея новое политическое существованіе!
Не правда ли, читатель, что вамъ теперь стало ясно, почему непобѣдимая до сихъ поръ Черногорія должна была пасть или по крайней мѣрѣ быть побѣжденной? Измѣна внутреннимъ началамъ, ложь, подъѣвшая прежнюю цѣльность жизни, должна была неминуемо оказать свое дѣйствіе. Оттоманскія полчища бывали и прежде въ Цетиньѣ, и въ послѣдній разъ за 75 лѣтъ назадъ: Черногорія не пала. Но какъ скоро Цетинье пожаловано въ чинъ столицы, правительство испугалось приближенія Турокъ къ "столицѣ" и поспѣшило заключить миръ. Мирко противился и противится миру до сихъ поръ, неустанно воевалъ до самой послѣдней минуты: онъ бы погибъ скорѣе, онъ взорвалъ бы на воздухъ всю Черногорію, но не принялъ бы позорныхъ условій. Кто же принадлежитъ къ партіи постыднаго мира, кому неумолимая логика исторіи судила подписать смертный приговоръ четырехвѣковой славѣ Черногорской?-- Князю-воспитаннику Парижскаго лицея, министру иностранныхъ дѣлъ Ивѣ Ракову (у котораго три сына чуть-чуть не съ пеленокъ отосланы на выучку въ Парижъ), княгинѣ Даринкѣ, единственной дамѣ Черногорской.... Не краснорѣчивъ ли языкъ историческихъ фактовъ?
Чего же ждать, чего хотѣть для Черногоріи? Ей предстоитъ только два выхода изъ ея современнаго печальнаго положенія: или добиться, путемъ ли оружія, содѣйствіемъ ли дипломатовъ, части приморскаго берега и Герцеговины, перестать быть Черногоріей и основать новое политическое тѣло, -- создать себѣ политическую форму и ту осѣдлость, при которой возможно будетъ для народа гражданское и духовное развитіе, и сдѣлать своею политическою задачею -- собираніе всѣхъ старыхъ Сербскихъ земёль, сгруппированіе всего Сербскаго племени. Или же, если это невозможно, отбросить всѣ притязанія на гражданственность, государственность, цивилизацію, европеизмъ, и возвратившись къ прежнимъ формамъ быта, стать, какъ прежде, вольнымъ военнымъ станомъ, мстителемъ Славянскихъ обидъ, аванпостомъ Славянской свободы! Но и это едва ли возможно: разъ нарушенная цѣльность не возстановляется въ первобытной крѣпости, -- политическая и нравственная отрава не остается безъ слѣдовъ въ народномъ организмѣ.... Пусть же дипломатія пойметъ наконецъ, что ея совѣты до сихъ поръ, ея требованія благоустройства и порядка поставили Черногорію въ то -- едва ли не безвыходное положеніе, въ которомъ она теперь находится; что, возбудивъ въ народѣ политическое честолюбіе созданіемъ государственной формы, она обязана дать народу и возможность идти безпрепятственно и безопасно тѣмъ путемъ, на который вызвала его сама же дипломатія; однимъ словомъ, пусть создастъ ей средства существованія и гражданскаго развитія, укрѣпивъ за ней пристань у моря и землю Герцеговины -- и во всякомъ случаѣ не дозволивъ Турками основаться укрѣпленными поселеніями въ единственномъ убѣжищѣ Славянской свободы!
Бѣдный Черногорскій народъ! Ты ни на волосъ еще не утратилъ ни своей знаменитой доблести, ни преданности вѣрѣ, ни цѣломудренности нравовъ. Ты бился, какъ левъ, ты, можетъ быть, никогда не совершалъ такихъ чудесъ храбрости, какъ въ эту роковую войну, -- но страшное напряженіе силъ осталось безплодно, кровь пролилась даромъ, -- и въ награду за всѣ твои сверхъестественные мученическіе подвиги -- Турки селятся у тебя въ утесахъ, тебѣ грозитъ нищета и голодъ! И съ недоумѣніемъ глядишь ты вокругъ, не понимая, что творится съ тобою и надъ тобою, что ослабило силу твоихъ ударовъ, отчего славныя дѣянія вѣнчались безславіемъ! Ты еще не разгадалъ, какою сѣтью нравственныхъ противорѣчій опутывается твое бытіе, какъ душитъ тебя участіе просвѣщеннаго міра, сколько разъѣдающей отравы внесено въ твою жизнь соблазняющею тебя государственною формой! Неужели погибнешь ты жертвой собственной, нравственной измѣны и роковаго -- твоими-же подвигами привлеченнаго къ тебѣ вниманія Европы!