"Нѣтъ, господа, не этого. Я не хочу ни слѣдствій, ни военносудныхъ коммисоій, ни военнаго положенія, ни ссылокъ, ни конфискацій. Напротивъ: я нахожу несправедливымъ, возмутительнымъ, и въ то же время крайне не политичнымъ, послѣ двадцатилѣтняго бездѣйствія и двадцатилѣтнихъ поблажекъ, опрокидываться на отдѣльныя личности, на удачу выхваченныя изъ ряду, на какого-нибудь Вальтера или Дибнера, ничѣмъ кромѣ большаго прямодушія не отличающихся отъ другихъ, и вмѣнять имъ въ преступленіе ихъ слова или поступки, тогда какъ то же самое около нихъ говорятъ и дѣлаютъ всѣ, въ глазахъ начальства, съ его вѣдома, подчасъ даже съ его одобренія. И если ужь зашла рѣчь о Муравьевѣ, какъ о лицѣ типическомъ, то я не только не желаю Муравьева для Балтійскаго края, а напротивъ, потому именно позволяю себѣ относиться критически къ противоположному типу Марковичей... Ливеновъ, Суворовыхъ и др., что образъ дѣйствія, или точнѣе бездѣйствія, послѣднихъ всегда и неминуемо приводитъ къ печальной необходимости прибѣгать къ системѣ перваго. Я нахожу, что жалка та политика, которая умѣетъ только потворствовать или карать, замещая на другихъ естественныя послѣдствія собственныхъ своихъ послабленій; я желалъ бы вызвать борьбу не съ лицами, а съ общественными силами, ибо я вижу ясно, что противъ насъ, въ Россіи и за границею, въ деревняхъ и въ городахъ, въ гостиныхъ и въ министерствахъ, работаетъ неутомимая антирусская, политическая и общественная пропаганда, и я убѣжденъ, что противодѣйствовать ей съ успѣхомъ можно только (же малодушнымъ задобриваніемъ и не карательными мѣрами), а прямо и рѣшительно заявленною системою національнаго, русскаго законодательства, національной, общественной пропаганды, которая такъ противна "Сѣверной Почтѣ" {"Сѣв. Почтѣ" прошлаго года...}. Слова мои кажется, ясна, и я надѣюсь, что на сей разъ ихъ не перетолкуютъ".

Пойдемъ далѣе. "На сторонѣ Нѣмцевъ право, говорятъ намъ -- le bon droit est pour eux; они стоятъ на почвѣ легальности". Прежде чѣмъ разбирать юридическую годность основаній нѣмецкаго права, мы предъявимъ требованіе также во имя нрава -- права здраваго смысла. Спрашиваемъ: съ тою ли цѣлію "Россія отвоевала свое Балтійское поморье у Швеціи" (а не у лифляндскихъ ландратовъ и не у ревельскихъ бургомистровъ), какъ говоритъ г. Самаринъ, чтобы русская національность подвергалась въ немъ позору и угнетенію, и чтобъ около двухъ милліоновъ не нѣмецкаго и не желающаго быть нѣмецкимъ туземнаго народа было отчуждено отъ Россіи, лишено правъ своей народности и предано на насильственное онѣмеченіе меньшинству, составляющему только 8% всего населенія?? Или быть-можетъ и дѣйствительно балтійскими Нѣмцами отысканы въ мѣстныхъ дворянскихъ и городскихъ архивахъ,-- продолжаетъ г. Самаринъ,-- "какіе-нибудь неизвѣстные намъ документы, доказывающіе, что Россія, цѣною неимовѣрныхъ усилій, выучилась наконецъ побѣждать Шведовъ только для того, чтобъ, очистивъ отъ нихъ Лифляндію и Эстляндію, потомъ ударить отбой, сложить руки и выслушать отъ тамошнихъ сословій -- какимъ образомъ угодно имъ будетъ распорядиться собою: не пожелаютъ ли они образовать изъ себя отдѣльное государство, или пристать опять къ Германской имперіи, или какъ-нибудь иначе устроить свою судьбу?!"

Или, быть можетъ, изъ уваженія къ "легальности", Россія должна по прежнему игнорировать, т. е не признавать и существованія этихъ двухъ милліоновъ кореннаго, не нѣмецкаго населенія Балтійской окраины, заслоненнаго отъ правительства 138 тысячами Нѣмцевъ? Мало того,-- должна безпрепятственно позволить Нѣмцамъ отвлекать отъ нея сочувствіе массъ и предоставить, какъ выражается г. Самаринъ, "германизму полную свободу раскидываться во всѣ стороны, овладѣвать умами и водворять въ нихъ вѣру въ свое всемогущество?... Этого ему и хочется; а когда онъ этого достигнетъ, когда простой народъ (который уже теперь по отзыву г. фонъ-Бокка, сочувственн ѣ е относится къ Н ѣ мцамъ, ч ѣ мъ къ Русскимъ, и быстро дозр ѣ ваетъ до германизма) окончательно онѣмечится {Livl. В. 1, Lief. II, § 4.} (dem vollen Deutschthum zugeführt wird), тогда Балтійское наше поморье дѣйствительно перестанетъ быть нашемъ, по крайней мѣрѣ въ смыслѣ народно-бытовомъ; тогда и государственное наше владычество въ игомъ краѣ потеряетъ самую прочную, ничѣмъ незамѣнимую свою основу и, при первой обще-европейской компликаціи, сдѣлается вопросомъ; тогда мы будемъ разомъ отброшены къ началу XVIII вѣка; но тогда же, какъ бы не проснулись негодующія тѣни Петра I и Екатерины II и не потребовали отчета въ ихъ легкомысленно растраченномъ наслѣдіи!..."

Спрашиваемъ опять: согласно ли это нѣмецкое "доброе право" съ правами здраваго смысла? Для того ли была ведена Петромъ 20-лѣтняя Сѣвервая война и въ такомъ обиліи пролита русская кровь подъ Нарвой, да поляхъ Лифляндіи и Эстляндіи?... Но чтобъ еще нагляднѣе показать читателямъ -- каковы послѣдствія нѣмецкой балтійской легальности для насъ, Русскихъ, напомнимъ имъ о томъ положеніи, которое въ русскомъ Балтійскомъ поморьѣ уготовано легальностью всякому человѣку русской національности. Предоставимъ опять слово издателю "Русскаго Балтійскаго Поморья":

"...Вмѣстѣ съ вопросомъ о преобразованіи городовъ обсуждались, и до сихъ поръ ожидаютъ разрѣшенія, многократно возобновлявшіяся жалобы рижскихъ гражданъ русскаго происхожденія на систематическое ихъ устраненіе отъ общественныхъ должностей и отъ городскихъ бенефиціи (доходныхъ мѣстъ). Въ просьбахъ своихъ они домогались предоставленія имъ въ городѣ Ригѣ такихъ же правъ и такого же положенія въ составѣ общества, какими пользовались Татары въ Казани, а Евреи во всѣхъ городахъ Имперіи, въ которыхъ имъ дозволялось приписываться (я привожу буквально подлинныя слова). Въ 1847 году дѣло казалось выясненнымъ и близкимъ къ удовлетворительному разрѣшенію, и все-таки, до сихъ поръ, ни одинъ Русскій не удостоился выбора въ должность и ни одинъ не получилъ бенефиціи. Объясненіе этому странному Факту читатели найдутъ можетъ-быть въ слѣдующихъ строкахъ:

"О недопущеніи притѣсненій я постоянно заботился и обязанъ присовокупить, что мною не замѣчено, чтобы Русскіе жители края вообще подвергались въ немъ какимъ-либо особымъ, исключительнымъ притѣсненіямъ {"Надобно сознаться, что требованіе очень скромно.-- Примѣч. г. Самарина.}. "Вообще, относительно быта Русскихъ въ Балтійскомъ краѣ, едвали не слѣдуетъ принимать въ уваженіе, что они образуютъ въ немъ не природный слой населеніи, а младшее {"Старшій слой, стало-быть, Латыши и Эсты? а соотвѣтствуетъ ли ихъ положеніе этому праву старшинства?" Примѣч, г. Самарина.}, по порядку времени, изъ двухъ колонизированныхъ племенъ {"Русскіе, какъ колонисты, т. е. какъ частныя лица, водворявшіеся на чужой сторонѣ, безъ всякихъ правъ, и въ ней терпимые, жили въ Ригѣ и въ нѣкоторыхъ другихъ городахъ Лифляндіи, по историческимъ свидѣтельствамъ, во времена даря Алексѣя Михайловича. Послѣ того случилось одно происшествіе, о которомъ не слѣдовала бы забывать, а именно: Россія отвоевала у Швеціи всю Лифляндію и Эстляндію, которыя сдѣлалась частію Русскаго государства. Считать ли и затѣмъ Русскихъ, проживающихъ въ Ригѣ, Дерптѣ и Пернавѣ, выходцами или колонистами, обреченными на вѣкъ считаться младшими потому только, что формы германской гражданственности не уступчивы?" Примѣч. г. Самарина.}. Русскіе выходцы, водворяясь среди неуступчивыхъ формъ германской средневѣковой гражданственности, естественно {"Если это естественно, то. не-крайне ли противоестественно, что жителя завоеваннаго края приняты были въ составъ Имперіи не какъ выходцы или колонисты, а какъ полноправные граждане, и, съ первой минуты, пріобрѣли въ составѣ обществъ всѣ преимущества, которыми пользовались коренные жители, т. е. Русскіе?" Примѣч. г. Самарина.}, заняли въ городскихъ обществахъ второстепенное мѣсто и не пріобрѣли всѣхъ преимуществъ, присвоенныхъ себѣ германскими пришельцами, основателями и правителями тѣхъ обществъ".

"Это писалъ, по крайней мѣрѣ подписывалъ -- продолжаетъ г. Самарянъ,-- не какой-нибудь бургомистръ или эльтерманъ, не стряпчій или агентъ города Риги, а генералъ-губернаторъ, князь Суворовъ, во всеподданнѣйшемъ рапортѣ 8 декабря 1848 года. Я привожу его слова какъ типическое выраженіе воззрѣнія при немъ сложившагося и переходившаго по традиціи отъ одного главнаго начальника края къ другому. Переведите приведенный отрывокъ на нѣмецкій или французскій языкъ, поставьте, вмѣсто Русскихъ, Пруссаковъ или Французовъ, вмѣсто Нѣмцевъ -- познанскихъ Поляковъ, Ганноверцевъ или Савойцевъ, и постарайтесь представятъ себѣ, что бы почувствовалъ графъ Бисмаркъ и весь Берлинъ, или Наполеонъ III и Парижъ, если бы какой- нибудь познанскій оберъ-президентъ или префектъ города Ницы вздумалъ доказывать подобными доводами, что Пруссаки или Французы естественно должны довольствоваться въ завоеванныхъ ими областяхъ положеніемъ второстепеннымъ, и что довольно съ нихъ и того, что ихъ не подвергаютъ особеннымъ прит ѣ сненіямъ. Вся сила дѣйствительно въ томъ, что формы германской гражданственности, какъ выразился, князь Суворовъ, не уступчивы, а русскіе генералъ-губернаторы и съ ними за-одно все русское высшее общество, въ вопросахъ національнаго достоинства, черезчуръ уступчивы".

Очевидно, что въ нѣмецкомъ "добромъ нравѣ" есть что-то недоброе, и въ нѣмецкой легальности что-то противорѣчащее самымъ простымъ понятіямъ о правдѣ и справедливости. Во волкомъ случаѣ, такая безобразная аномалія, какой мы сейчасъ представили примѣры, заставляетъ уже a priori предполагать, что относительно нѣмецкихъ привилегій должно существовать какое-нибудь недоразумѣніе,-- что юридическая пригодность ихъ и обязательность для русской власти свойства весьма подозрительнаго. Такъ и оказывается на дѣлѣ, а posteriori. Посмотримъ же ближе на самыя основанія нѣмецкаго права.

Читатели, конечно, не мало удивятся, когда мы имъ скажемъ, что въ числѣ этихъ основаній считаются нашимъ балтійскимъ рыцарствомъ -- Ништатскій и Абовскій трактаты, заключенные Россіею съ Швеціею въ 1721 и 1743 годахъ. Впрочемъ, это послѣднее основаніе всплыло на поверхность недавно. Прежде Балтійцы ссылались только на разныя жалованныя грамоты польскихъ и шведскихъ королей и русскихъ императоровъ, но въ послѣднія 20, лѣтъ стали появляться ссылки и на мирные договоры русскаго, правительства съ шведскимъ, которыми окончательно отчуждалось отъ Швеціи отвоеванное нами у нея Балтійское поморье. Для чего понадобилось такое нововведеніе?-- Для того, чтобы возвысить авторитетъ мѣстнаго права, "связавъ его съ источниками не русскими и возведя ихъ на степень международныхъ обязательствъ". По балтійской теоріи, говоритъ г. Самаринъ, политическія права Лифляндіи и Курляндіи, выговоренныя ими въ капитуляціяхъ (т. е. въ тѣхъ условіяхъ, на которыхъ, во время Сѣверной войны, различныя балтійскія мѣстности сдавались или, вѣрнѣе, передавались отъ шведскаго владычества въ русское подданство) и подтвержденныя Россіею при заключеніи трактатовъ Ништатскаго и Абовскаго, "пріобрѣли чрезъ то новую гарантію и стали подъ защитою международнаго нрава" (ein völkerrechtlich garantites bilaterral-stipulirtes Landesrecht). "По существу этихъ договоровъ -- вѣщаетъ издатель "Лифляндскихъ вкладовъ", они, также какъ и гражданскіе частные договоры, могли быть отмѣнены или измѣнены не иначе, какъ по обоюдному добровольному соглашенію между императоромъ съ одной стороны, рыцарства мы и городами Балтійскаго края съ другой, и между императорско-всероссійскимъ и королевско-шведскимъ правительствами. Ничто инымъ путемъ совершаемое, не можетъ имѣть законной, нравственно обязательной, силы и не выходитъ изъ области чисто физическихъ проявленій чисто физическаго закона" {Livl. В. von W. v. Bock. В. I. Lief. 1, § 139.}...

"Кажется, дѣло ясно, и нельзя требовать болѣе радикальнаго отрицанія законодательнаго права верховной власти", замѣчаетъ издатель "Окраинъ Россіи". Выходитъ такимъ образомъ,-- приведемъ опять его слова,-- "что всякое нарушеніе правительствомъ мѣстныхъ привилегій можетъ послужить вполнѣ основательнымъ поводомъ къ дипломатическому вмѣшательству Швеціи и побудить ее къ заступничеству за обиженную страду. Правда, сама Швеція, повидимому, не признавала за собою такого права ни во времена Екатерины II, ни при покойномъ императорѣ Николаѣ I; по крайней мѣрѣ, она имъ не пользовалась (она не опротестовала, прибавимъ мы, ни одного нововведенія Екатерины II, напримѣръ -- общаго положенія о намѣстничествахъ и другихъ узаконеній, отмѣнявшихъ, въ частности, городскія привилегіи), "но это не доказываетъ, чтобы она не могла воспользоваться имъ въ послѣдствіи, при другихъ обстоятельствахъ, когда наступятъ тѣ такъ называемыя лучшія времена, о которыхъ балтійскіе публицисты перекидываются теперь намеками съ своею германскою братіею... Что сегодня кажется невѣроятнымъ и несбыточнымъ, завтра можетъ сдѣлаться дѣйствительностью... Наши дальновидные балтійскіе политики помнятъ это и потому находятъ не лишнимъ, на всякій случай, какъ можно чаще твердить о правѣ Швеціи и, кстати и не кстати, напоминать Европѣ о Ништатскомъ трактатѣ".