Въ подтвержденіе своихъ словъ, г. Самаринъ приводитъ нѣсколько поразительныхъ примѣровъ такой эксплуатаціи простонароднаго невѣжества нѣмецкими помѣщиками и пасторами -- въ пользу нѣмецкой справы и во вредъ Россіи къ потрясенію въ массахъ упованія и надеждъ на русскую власть. Самыя мелкія обстоятельства идутъ здѣсь въ дѣло. Близко незнакомому съ процессомъ образованія народныхъ понятій,-- справедливо замѣчаетъ г. Самаринъ,-- каждый фактъ, взятый отдѣльно, можетъ показаться случайнымъ и ничтожнымъ; значеніе и силу пріобрѣтаетъ онъ только въ массѣ другихъ фактовъ совершенно однородныхъ и безпрестанно повторяющихся. Въ этомъ отношеніи изданіе г. Самарина представляется чрезвычайно поучительнымъ для русской администраціи: она можетъ видѣть изъ него -- какой осторожности требуютъ, въ отношеніяхъ къ краю, каждое ея выраженіе, каждое дѣйствіе; какъ необходимо ей имѣть постоянно въ виду тѣ темныя массы безправнаго народа, для которыхъ всякое слово власти звучитъ "приказомъ", или "запрещеніемъ", отражается какъ рѣшительное наклоненіе въ ту или другую сторону. Такъ, напримѣръ, всѣ правительственныя мѣры въ томъ краѣ, направленныя къ облегченію смѣшанныхъ браковъ православныхъ съ лютеранами, были поняты народомъ какъ положительное покровительство и даже предпочтеніе, оказанное верховною властью лютеранству. Да и трудно было ему понять иначе: православному священнику воспрещается требовать отъ вступающаго въ бракъ православнаго лица предварительнаго исполненія обряда исповѣди и причастія и вызывать его къ себѣ для надлежащаго увѣщанія; между тѣмъ лютеранскіе пасторы, съ своей стороны, никогда не вѣнчаютъ небывшихъ на конфирмаціи и всегда вызываютъ къ себѣ своихъ прихожанъ, намѣренныхъ вступить въ бракъ съ православными, для увѣщанія и отклоненія отъ такихъ браковъ... На это, конечно, не замедлили пасторы обратить вниманіе крестьянъ-Латышей: "вы видите,-- говорятъ они,-- что Русскій Царь гораздо благосклоннѣе къ намъ и къ нашей вѣрѣ, чѣмъ къ русскимъ попамъ и русской вѣрѣ: попамъ онъ строго запрещаетъ удерживать своихъ отъ браковъ съ нашими, а намъ онъ не мѣшаетъ оберегать своихъ отъ браковъ съ Русскими..." Повторяемъ: все идетъ въ дѣло, все годно балтійскому Нѣмцу для извращенія понятій Латыша о Россіи. Въ этой "просвѣщенной" странѣ наставники и попечители латышскаго народа, представители германской культуры, издаютъ или издавали недавно духовную газету на латышскомъ языкѣ: "Другъ Народа" (разумѣется, съ одобреніемъ мѣстной цензуры), и вотъ малый обращикъ, въ какомъ духѣ печатаются эти пасторскія назиданія:
"Если чортъ станетъ когда-нибудь искать себѣ пристанища на сушѣ, то, ей-богу, нельзя отрекомендовать ему мѣста болѣе приличнаго и удобнаго какъ Русскую землю..." {Lelweesehu Dravgs. стр. 27, л. 7. 1841 г. См. "Окраины Россіи" выпускъ 2-й. "Записки Православнаго Латыша".}.
Все это, скажутъ, мелочи, бредни, о которыхъ и разсказывать не стоитъ. Такъ, но эти бредни, говоритъ г. Самаринъ, "мало-по-малу дѣлаютъ свое дѣло. Капля за каплей, падая въ одно мѣсто, долбитъ камень. Когда-нибудь онъ намъ понадобится, этотъ камень, его же дущіе, и только тогда мы замѣтимъ, къ немалому своему удивленію, что онъ треснулъ во всю длину..." Затѣмъ, приводя свидѣтельство самого г. фонъ-Бокка, основанное на статистическихъ данныхъ, что еще недавно крестьяне настоятельно требовали обученія русскому языку, а теперь стали къ нему охладѣвать и стараются преобразиться въ Нѣмцевъ, г. Самаринъ прибавляетъ: "Это значитъ, что прежде они тянули къ Россіи, а теперь тянутъ къ Германіи. Въ какихъ-нибудь двадцать лѣтъ, совершился въ ихъ настроеніи рѣшительный переворотъ! Спрашивается: сдѣлалось ли это случайно, такъ, само собою, безъ чьего-либо старанія, или эта нынѣ громко заявляемая побѣда мѣстнаго германизма надъ Россіею была плодомъ той неуловимой пропаганды, о которой ничего не звали и не знаютъ наши генералъ-губернаторы?..."
Не останавливаясь на документахъ приводимыхъ г. Самаринымъ въ подтвержденіе его словъ о систематической клеветѣ на народъ и о военныхъ экзекуціяхъ, какъ о средствѣ застращиванія крестьянъ грозою русской власти, перейдемъ къ словамъ г. Самарина -- о второмъ пріемѣ интриги: о пропагандѣ въ министерствахъ, въ высшихъ русскихъ правительственныхъ сферахъ и гостиныхъ:
"Второй пріемъ, пропаганда въ высшихъ правительственныхъ сферахъ, употребляется для предупрежденія или обезсиленія всякаго противодѣйствія со стороны мѣстъ и лицъ, отъ которыхъ можно ожидать его, для устраненія серьезнаго обсужденія представляемыхъ проектовъ, для испрошенія разрѣшеній на всякаго рода ходатайства экстра-легальнымъ путемъ, вообще для образованія въ центрѣ правительства какого-нибудь, по возможности, изолированнаго и независимаго учрежденія (статсъ-секретаріата или комитета), въ которомъ бы сосредоточивались всѣ дѣла извѣстной области, и въ которомъ бы засѣдали, разумѣется, только люди безгласные, или такіе какіе нужны. Достаточно указать на Комитетъ по дѣламъ Остзейскимъ, въ теперешнемъ его составѣ и при теперешнемъ, установившемся въ немъ, порядкѣ производства законодательныхъ дѣлъ. Этотъ Комитетъ составляетъ какъ бы маленькое укрѣпленіе in partibus Russorum, выстроенное въ самомъ центрѣ высшаго правительства, и въ стѣнахъ котораго балтійская интеллигенція нашла себѣ неприступный операціонный базисъ и вѣрное убѣжище отъ всякихъ нападеній извнѣ {Если не ошибаемся, жалованье дѣлопроизводителю этого комитета полагается изъ суммъ балтійскаго дворянства.}. Услуги, въ этомъ отношеніи оказанныя ей Остзейскимъ Комитетомъ (дѣйствующимъ иногда въ расширенномъ, а иногда въ сокращенномъ составѣ), до сихъ поръ еще не были оцѣнены по достоинству. Благодаря ему, для законодательныхъ дѣлъ Балтійскаго края установился какой то совершенно особенный, домашній порядокъ производства и разрѣшенія. Этимъ только обстоятельствомъ и можно объяснить себѣ... что, напримѣръ, цѣлыя уложенія о крестьянахъ, минуя Государственный Совѣтъ, восходили на высочайшее утвержденіе и вводились въ дѣйствіе въ видѣ опыта, на срокъ болѣе или менѣе продолжительный. При этомъ обыкновенно заявлялось, что не стоитъ очень строго разсматривать постановленія, которымъ сами составители придавали значеніе опытовъ, и о достоинствѣ которыхъ предстояло еще впереди имѣть окончательное сужденіе; а между тѣмъ, этими постановленіями, вводившимися въ видѣ опытовъ, разрѣшалось помѣщикамъ отрѣзывать участки отъ крестьянскихъ земель безповоротно и безвозвратно. Государственный Совѣтъ, или Главный Комитетъ но дѣламъ крестьянъ, пожалуй, призадумался бы подвергать цѣлый народъ такого рода опытамъ; но на то именно и нуженъ спеціальный Остзейскій Комитетъ, чтобы разрѣшать все, что подвертывается ему изъ Риги..."
Что же касается до пропаганды въ гостиныхъ" до этой Salonsmission, какъ выражается г. фонъ-Боккъ, то она, во свидѣтельству самихъ Нѣмцевъ, отлично дѣлаетъ свое дѣло.
"Здѣсь, на этой легкой, воспріимчивой почвѣ,-- говоритъ г. Самаринъ,-- опытными рунами разбрасываются сѣмена сомнѣній въ правотѣ самыхъ законныхъ требованій правительства и опорочиваются употребляемыя имъ средства. Запавшее сомнѣніе скоро порождаетъ ложный стыдъ, потомъ раскаяніе, а эти чувства располагаютъ къ уступкамъ -- въ видахъ искупленія мнимыхъ несправедливостей.... Мы склонили головы предъ обличеніями, повѣряли всѣмъ небылицамъ, которыми заѣзжіе бароны (и паны) раздражали наше воображеніе, и повинились во всемъ -- въ подговорахъ къ вѣроотступничеству, въ нагломъ нарушеніи всевозможныхъ правъ и договоровъ и т. д. и т. д..." "Такого рода миссіонеры, остзейскіе и польскіе, замѣчаетъ въ другомъ мѣстѣ издатель "Окраинъ Россіи", "никогда не переводятся въ тѣхъ же кругахъ; и теперь, какъ и тогда, наше высшее общество слушаетъ ихъ развѣся уши, не подозрѣвая даже, какое безконечное презрѣніе она внушаетъ имъ своею ребяческою довѣренностью, а еще болѣе легкостью, съ которою оно выдаетъ имъ головою все свое (т. с- русское) и всѣхъ своихъ "!
Третьимъ орудіемъ -- клеветою и политическимъ доносомъ, по словамъ г. Самарина, die loyale Haitische Ritterschaft, владѣетъ также беззастѣнчиво, какъ и польская справа. Документальныя, фактическія доказательства, приведенныя г., Самаринымъ, не оставляютъ въ томъ никакого сомнѣнія. Въ смѣлости клеветы Нѣмцы не уступаютъ Полякамъ. Не дальше какъ въ прошломъ году вице-президентъ лифляндскаго гофгерихта напечаталъ въ Берлинѣ, для свѣдѣнія Германіи и Европы, что архіепископъ Платонъ и бывшій управляющій палатою государственныхъ имуществъ, Шафрановъ, "пытались въ самое послѣднее время терроризировать нѣмецкихъ помѣщиковъ посредствомъ краснаго пѣтуха и произвели рядъ тенденціозныхъ церковно-политическихъ поджоговъ {Livl. Beitr. I. S. 17--24.}. Кромѣ явной клеветы и доноса, въ большомъ употребленіи и нашептыванье, для котораго, говоритъ г. Самаринъ, существуетъ спеціальный терминъ, часто встрѣчающійся въ конфиденціальныхъ перепискахъ агентовъ балтійскихъ сословій съ ихъ довѣрителями -- Privat-Insimiationen: этотъ способъ могущественнѣе всякаго прямаго доноса...
Что же касается до четвертаго пріема политической интриги -- до журнальной агитаціи за границей, то этотъ пріемъ не нуждается ни въ описаніи, ни въ доказательствахъ. Десятки иностранныхъ газетъ, ежедневно привозимыхъ намъ почтою ежедневно убѣждаютъ насъ въ томъ, что эта агитація организована систематически, постоянно ростетъ и ширится. Не можемъ не привести замѣчательныхъ строкъ Ю. Ѳ. Самарина по этому поводу. Авось-либо русское правительство я русское общество призадумаются надъ ними:
"Газетная агитація свое дѣло сдѣлала: она успѣла убѣдить Германію въ томъ, вопервыхъ, что на нашемъ Балтійскомъ поморьѣ частью совершаются, частью готовятся какія-то вопіющія беззаконія; вовторыхъ, что дѣйствія нашего правительства оскорбительны для Германіи, и втретьихъ, что, по своему историческому призванію, она имѣетъ поводъ вступиться въ дѣло: это первый моментъ. За этимъ, обыкновенно, слѣдуютъ запросы, предлагаемые въ представительныхъ собраніяхъ, вожаками крайнихъ партій, людьми отчаянными. Такихъ запросовъ было уже нѣсколько: это второй моментъ. Прусское министерство разъ уже на нихъ отвѣчало и отклонило отъ сеоя всякое вмѣшательство; вѣроятно, отклонитъ въ другой и въ третій разъ; но запросы будутъ продолжаться. Наконецъ (таковъ обыкновенный ходъ дѣла), правительство дружески къ намъ расположенной державы обратится въ Петербургъ съ ласковою просьбою сообщить ему что-нибудь, въ формѣ если не завѣренія, то хоть бы объяененія, чѣмъ бы оно могло унять у себя докучливую оппозицію и зажать ей ротъ. Я не говорю, чтобъ это могло случиться теперь, когда Пруссіи угрожаетъ ежеминутно разрывъ съ Фракціею; но утверждаю, что общественное мнѣніе Германіи настроено и подготовлено къ такого рода запросу для переду. Такъ какъ мы дѣйствительно ничего такого не замышляемъ и не творимъ, въ чемъ бы не могли громогласно сознаться, то почему бы и не успокоить нашихъ добрыхъ сосѣдей? Но, разумѣется, мы этимъ никого не удовлетворимъ, а вызовемъ опять-таки дружескій совѣть поступить такъ-то, или не дѣлать того-то, во имя спокойствія Европы и ради поддержанія тѣснаго союза съ державою, желающею намъ всякаго добра.... Только бы завязался разговоръ или обмѣнъ мыслей о Балтійскомъ краѣ, атакъ мы быстро скользнемъ по отлогому, къ несчастію, очень намъ знакомому скату, и какъ разъ очутимся на скамьѣ подсудимыхъ, предъ трибуналомъ Европы!..."