Польскій вопросъ и Западно-Русское дѣло. Еврейскій Вопросъ. 1860--1886
Статьи изъ "Дня", "Москвы", "Москвича" и "Руси"
Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывшая М. Н. Лаврова и Ко.) Леонтьевскій переулокъ, домъ Лаврова. 1886.
Статьи из газеты "День" (1863)
Москва, 8-го февраля 1863 г.
Перейдемъ теперь отъ Царства Польскаго (о которомъ мы говорили въ предъидущей статьѣ) къ нашимъ Западно-Русскимъ губерніямъ, которыя Поляки до сихъ поръ считаютъ неотъемлемою частью Польши, и которыя -- собственно и составляютъ предметъ раздора между Русскими и Поляками.-- Эти губерніи -- Ковенская, Виленская, Гродненская, Могилевская, Минская, Витебская, Волынская, Подольская, частію Кіевская, входившія дѣйствительно, до 1772 года, въ политическія границы Польскаго королевства, подъ общимъ правленіемъ короля и Рѣчи Посполитой. То, что теперь называется славнымъ именемъ Царства Польскаго, въ сущности есть только одно Варшавское герцогство, т. е. та часть Польши, которая сначала по раздѣльному акту 1795 года досталась Пруссіи, потомъ передала была Наполеономъ Саксонскому королю и наконецъ, по рѣшенію Вѣнскаго конгресса, вновь значительно обрѣзанная и урѣзанная въ пользу Австріи и Пруссіи, поступила подъ верховное владычество Императора Александра, назвавшаго ее царствомъ и даровавшаго ей особую конституцію (впослѣдствіи уничтоженную). Понятно, что Поляку трудно примириться съ необходимостью принимать часть за цѣлое, и согласить громкое и пышное, лестное для народнаго самолюбія, названіе "Царства", способное уже само по себѣ возбудить въ могучей мѣрѣ пылкую политическую мечтательность и не въ такомъ страстномъ народѣ, каковъ Польскій,-- трудно согласить, говоримъ мы, это широкое слово съ тѣмъ -- относительно скуднымъ -- содержаніемъ, которое имѣетъ оно въ дѣйствительности. Но нельзя не принять во вниманіе, что настоящая Польша, т. е то органическое цѣлое, которое, въ числѣ разныхъ народныхъ личностей въ человѣчествѣ, составляетъ Польскую народную личность,-- простирается не на востокъ и юго-востокъ за предѣлами нынѣшняго Царства Польскаго въ Россіи, а на западъ, и частью на юго-западъ, во владѣніяхъ Пруссіи и Австріи. Если признавать за истину, что каждая народность, сама себя сознающая, чувствующая въ себѣ способность и силу жить своею личною жизнью и вносить вкладъ своей духовной личности во всемірно-историческое духовное развитіе человѣчества, имѣетъ право быть и жить и свободно развиваться (тѣмъ болѣе народность, уже заявившая себя, какъ нравственная личность, въ исторіи),-- то это право, безъ сомнѣнія, принадлежитъ и Польской народности. Впрочемъ, едвали когда общественное сознаніе не только Русскаго общества, въ тѣсномъ смыслѣ, но и самого правительства, отрицало за нею это право. По это право есть нравственное право самой народной личности, а нисколько не той политической, государственной личности, или, правильнѣе, формаціи, которую создаетъ себѣ народъ во внѣшнемъ своемъ историческомъ развитіи, путемъ завоеваній, союзовъ, случайныхъ нарощеній, сочетаній и другими искусственными случайными средствами,-- если только сама эта формація уже не сплотилась въ одно органическое духовное цѣлое. Примѣръ Австріи и Турціи всего ярче объясняетъ нашу мысль. Едвали кто станетъ доказывать нравственную правду этихъ двухъ историческихъ формацій, потому только, что онѣ сложились и существуютъ въ исторіи,-- точно также, какъ никто, неповрежденный душою, не станетъ отвергать, что племена входящія въ составъ этихъ государствъ, насильственно ли присоединенныя, или же способомъ болѣе мирнымъ, хотя бы посредствомъ брачныхъ договоровъ, какъ въ Австріи, имѣютъ, конечно, каждое, право на самостоятельную жизнь и развитіе своей народности, не исключая и самаго Турецкаго (у себя, на родинѣ) племени, ни тѣмъ менѣе Австрійско-Нѣмецкаго въ его племенныхъ предѣлахъ. Всѣ эти племена стремятся къ самостоятельному существованію, и въ этомъ отношеніи вполнѣ правы -- покуда ограничиваются предѣлами своей народности; но это право тотчасъ же прекращается или дѣлается сомнительнымъ, когда цѣлью стремленія становится не освобожденіе своей народности отъ чуждаго ига, а подчиненіе себѣ чужихъ племенъ и народностей, или возстановленіе бывшей когда-то политической формація, со включеніемъ другихъ племенъ и народностей. Такъ, вполнѣ сочувствуя свободѣ и самостоятельности Грековъ, мы считаемъ однакоже ихъ мечты о возстановленіи Византійской имперіи безумными и беззаконными; признавая вполнѣ всю нравственную основу требованій автономіи, предъявленныхъ Венгерцами, мы въ то же время признаемъ безнравственными ихъ притязанія на возстановленіе Венгерскаго владычества отъ Адріатическаго до Чернаго моря;-- желая всею душей политической независимости Сербіи и возсоединенія Сербовъ съ Сербами въ одно цѣлое, мы отвергаемъ ихъ право на подчиненіе себѣ Болгаріи въ силу какихъ-нибудь историческихъ преданій,-- и наоборотъ.
Однимъ словомъ, каждый народъ имѣетъ нравственное безусловное право на бытіе и самостоятельную жизнь только въ предѣлахъ своей народности: разумѣется, если этотъ народъ сознаетъ себя, вѣритъ въ себя, хочетъ жить и способенъ жить. Отсюда же вытекаетъ его право группироваться, собирать свои разрозненные члены въ одно цѣлое,-- какъ напр. право Итальянцевъ составить единую Италію, право Бѣлой, Великой, Малой, Червонной Руси сложиться въ единую великую Россію, право Поляковъ домогаться возсоединенія всѣхъ Поляковъ -- въ единую Польшу. Затѣмъ все, что касается политической внѣшней обстановки* которую создаетъ себѣ государственное бытіе народа,-- все это есть дѣло исторіи, безъ всякаго отношенія къ началу вѣчной правды, можетъ бить и не быть, подлежитъ всѣмъ случайностямъ историческимъ, всѣмъ условіямъ времени, мѣста, житейской необходимости, зависитъ отъ удачи, правильности развитія и степени внутренней притягательной и образовательной силы.
На этомъ основаніи и Поляки имѣютъ безусловное, несомнѣнное право стремиться къ свободѣ и независимости, не только духовной, но и политической, всей Польской народности, и лишены, напротивъ, всякого нравственнаго нрава требовать возстановленія прежнихъ предѣловъ -- не народности Польской, а Польскаго Королевства. То есть: требовать они, пожалуй, и въ правѣ, но сосѣднія страны точно въ такомъ же правѣ не соглашаться на подобныя требованія, особенно же, если послѣднія сопряжены съ потерею свободы самостоятельности для чужихъ народностей. Поэтому Поляки могутъ, не выходя изъ предѣловъ права, простирать свои виды на познанскую область, на Верхнюю Галицію, на тѣ части Польши, которыя населены природными Поляками и составляютъ цѣльное органическое тѣло Польской народности, которыя связаны съ нею неразрывными внѣшними и внутренними духовными, органическими нитями,-- но ихъ притязанія на Литву, Бѣлоруссію, Украйну, принадлежащія теперь Россіи и населенныя племенами, имѣющими свою самость, свою судьбу, свою духовную личность и волю, свои свободныя стремленія, независимыя отъ Польскихъ,-- эти притязанія частію положительно несправедливы и безнравственны, частію опираются на весьма сомнительныя основанія.
И такъ, совершенно законное, всѣмъ намъ Русскимъ сочувственное и въ принципѣ не отвергаемое даже и правительствомъ, право Польской народности быть Польскою и развиваться политически свободно и независимо, нисколько не предполагаетъ за Польшею права на подчиненіе или присоединеніе къ себѣ вышепоименованныхъ девяти губерній,-- потому, во 1-хъ, что эти 9 губерній принадлежатъ къ народности Литовской, Бѣлорусской, Малороссійской, а не Польской; во 2-хъ, потому, что участіе этихъ земель въ быломъ политическомъ устройствѣ Польскаго королевства не создаетъ права, а есть историческій фактъ, смѣнившійся инымъ, новымъ, историческимъ фактомъ, еще живущимъ и полнымъ могучей жизненной силы. Право владѣть землею другаго народа основывается или на завоеваніи, если самъ народъ не возстаетъ противъ этого факта и покоряется своей участи,-- или на добровольномъ сознательномъ согласіи народа, или на той духовной сваей, которою народъ господствующій успѣваетъ связать съ собою чужое племя, такъ сказать врастать, вобрать его въ свой организмъ, составить съ нимъ одно цѣлое: таковы, напримѣръ, взаимныя отношенія Альзаса и Франціи.
Ни на одно изъ этихъ основаній не могутъ опереться притязанія Польши на Западный край Россіи. О завоеваніи говорить нечего: это такое право, которое упраздняется фактомъ позднѣйшаго завоеванія. Добровольное согласіе? Дѣйствительно, Польша настойчиво указываетъ намъ на Люблинскую унію (въ смыслѣ гражданскаго союза) Литвы, во всемъ ея тогдашнемъ объемѣ, съ Польшею, и съ гордостью отряжаетъ пыль древности съ этого историческаго акта. Но не пускаясь въ споры о точномъ значеніи, правдивости, искренности и добровольности этого союза, весьма сомнительныхъ и отрицаемыхъ многими учеными,-- мы не можемъ признать правильнымъ подобное формальное, чисто внѣшнее основаніе. Съ 1569 года, когда состоялась эта гражданская унія, посягательства Польши на свободу вѣры православнаго населенія Литвы и Малороссіи, насильственное введеніе религіозной уніи, вмѣстѣ съ тщательнымъ угнетеніемъ мѣстной народности, измѣнили прежнее расположеніе этихъ странъ къ Польшѣ; а наконецъ разныя превратности историческихъ судебъ и уничтоженіе самаго политическаго бытія Польши -- уничтожили даже и формальную юридическую силу всякихъ условій и договоровъ. Актъ Люблинской уніи, свидѣтельствующій только о томъ, что Литва и Польша въ XVI-мъ вѣкѣ состояли между собою въ тѣсномъ гражданскомъ союзѣ, не можетъ быть пригоденъ для XIX вѣка и имѣть какое-либо обязательное значеніе для Литвы и для Польши, во 1-хъ потому, что актъ этотъ былъ нарушенъ отпаденіемъ Малороссіи, во 2-хъ потому, что нѣтъ ни прежней Польши, ни прежней Литвы въ политическомъ смыслѣ, а есть только Польская и Жмудская и Русская народности, имѣющія право, каждая, на самостоятельную жизнь и развитіе (что для Русской народности достигается только возсоединеніемъ съ Россіею). Подобнаго рода документа не властны распоряжаться деспотически судьбою народовъ, если перестаютъ быть выраженіемъ живаго народнаго сознанія. Однимъ словомъ, всѣ прежніе договоры, акты и пакты сонма Польскаго королевства съ прочими народами -- нынѣ не дѣйствительны безъ новаго, современнаго заявленія подобныхъ же требованій -- со стороны этихъ народовъ. Въ этомъ отношеніи права у Польши нѣтъ никакого, и Польскій Сеймъ, компетентый въ дѣлѣ Польской народности, превысилъ бы кругъ своей власти, еслибъ сталъ требовать возвращенія Литвы. Только самой Литвѣ могло бы принадлежать право располагать своею участью, если бы почему-либо пришлось поднять вопросъ объ ея участи; но, серьезно говоря, этого вопроса, по крайней мѣрѣ для большей части нашихъ Западныхъ губерній, вовсе и не существуетъ: адресы Подольскихъ или Могилевскихъ дворянъ, конечно, не могутъ быть приняты за голосъ всего края. Тѣмъ не менѣе, было бы, кажется, не безполезно, при настоящемъ положеніи дѣлъ, услышать этотъ голосъ, дать возможность краю вправить всенародно, предъ Россіей, свое отношеніе къ ней, посредствомъ какого-нибудь общаго представительнаго собора и тѣмъ самымъ отнять послѣднія надежды у Польской дерзкой мечтательности.