Польскій вопросъ и Западно-Русское дѣло. Еврейскій Вопросъ. 1860--1886
Статьи изъ "Дня", "Москвы", "Москвича" и "Руси"
Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывшая М. Н. Лаврова и Ко.) Леонтьевскій переулокъ, домъ Лаврова. 1886.
Статьи из газеты "День" (1863)
Москва, 21-го сентября 1863 г.
Что бы мы ни дѣлали, чѣмъ бы ни занимались, чѣмъ бы ни старались занять теперь нашу мысль и чувство,-- и мысль и чувство продолжаютъ невольно обращаться по прежнему въ одну сторону,-- все къ той же Польшѣ, да къ тому же Западному краю Россіи! Такъ называемый Польско-Русскій вопросъ есть по истинѣ, по выраженію поэта, "властитель нашихъ думъ" въ настоящее время, и сосредоточиваетъ на себѣ, почти исключительно и нераздѣльно, всю силу общественнаго участія и вниманія. Упраздняя, или лучше сказать поглощая собою всѣ прочіе, даже немаловажные общественные интересы, высокій интересъ Польско-Русскаго дѣла будетъ еще долго раздражать нервы нашего общества и возбуждать его нравственную дѣятельность. При той духовной лѣни, которою, къ сожалѣнію, всегда отличалось наше общество, заключается въ этомъ для него, безъ сомнѣнія, великое благо. Ему подчасъ, можетъ быть, уже и надоѣдаютъ всѣ эти нескончаемые толки и споры,-- оно, въ понятномъ нетерпѣніи, хотѣло бы раздѣлаться разомъ съ этимъ неотвязчивымъ и мучительнымъ вопросомъ,-- но не тутъ-то было, вопросъ мудренъ и не поддается такъ легко разрѣшенію! Оно надѣялось, что послѣ такого великодушнаго патріотическаго напряженія, какое оно проявило нынѣшнимъ лѣтомъ, ему, т. е. обществу, можно будетъ и поотдохнуть немного въ чувствѣ удовлетвореннаго національнаго самолюбія, и ослабить -- все же нѣсколько неудобную для обычнаго теченія жизни, возвышенность своего настроенія,-- но судьба распорядилась иначе, и Польско-Русскій вопросъ продолжаетъ себѣ торчать и, такъ сказать, стучаться въ двери по прежнему! Даже блистательнѣйшій исходъ дипломатической кампаніи нынѣшняго года,-- такой исходъ, которому подобнаго, кажется, и не представляетъ лѣтопись новѣйшихъ дипломатическихъ дѣяній, и который не только порадовалъ чувство нашей народной гордости, но и поднялъ нравственное значеніе Россіи въ Европѣ такъ высоко, какъ Россія еще не стояла послѣ заключенія Парижскаго мира,-- даже и послѣдній громкій аккордъ нашей побѣдной дипломатической пѣсни не даетъ возможности и права нашему обществу опочить на лаврахъ, а указываетъ ему на необходимость еще сильнѣйшаго развитія дѣятельности, чѣмъ когда-либо прежде. Намъ все еще нельзя утѣшать себя мыслью, что горизонтъ очистился и опасность войны миновала,-- скорѣе напротивъ, и рой безпокойныхъ вопросовъ докучливо лѣзетъ въ голову: какъ-то сложатся шашки къ концу зимы, чѣмъ-то все это завершится къ веснѣ, что-то будетъ весною, что скажетъ весна? Нѣтъ сомнѣнія, что гордость Европы, привыкшей поклоняться самой себѣ какъ идолу, съ трудомъ перевариваетъ свое дипломатическое пораженіе, и что Наполеону нужно, во что бы ни стало, такъ или иначе возмѣститъ ущербъ понесенный имъ нынѣшнимъ лѣтомъ въ своемъ блескѣ и славѣ. Наполеонъ, или вообще Наполеониды занимаютъ въ исторіи совершенно исключительное положеніе, нисколько не похожее на положеніе прочихъ вѣнценосцевъ Европы. Государи, по выраженію Ивана Грознаго, "прирожденные на престолѣ" могутъ быть лучше или хуже, талантливѣе или менѣе талантливы, могутъ быть одарены тѣми или другими свойствами, могутъ быть счастливы или даже несчастливы въ своихъ предпріятіяхъ,-- это не измѣняетъ ихъ положенія: принципъ престолонаслѣдія заранѣе признаетъ всѣ случайности, все разнообразіе личнаго развитія и личныхъ дарованій въ государяхъ и заранѣе мудро мирится съ ними (кромѣ ужъ самыхъ исключительныхъ явленій) -- во имя высшаго блага незыблемости и стройности политической системы. Но государь возведенный въ это званіе революціей, сѣвшій на престолъ ея помощью и "своимъ хотѣньемъ" (по выраженію вашихъ древнихъ грамотъ), долженъ постоянно чѣмъ-либо оправдывать необычайность своего происхожденія; онъ обязанъ непремѣнно быть и таланливъ и счастливъ.-- въ противномъ случаѣ ему не зачѣмъ и быть, нѣтъ того, что называютъ французы raison d'etre, нѣтъ ему причины существованія; ему не простится никакое злополучіе, никакое бѣдствіе страны... Онъ является среди прочихъ правильныхъ политическихъ порядковъ какъ "беззаконная комета въ кругу разсчитанныхъ свѣтилъ", и не можетъ войдти въ рядъ этихъ послѣднихъ созвѣздій. Воплощенная, вѣнчанная революція, онъ всюду носитъ съ собою революцію; его призваніе и историческое оправданіе -- революція (разумѣется не въ пошломъ значеніи этого слова), революція какъ историческая логическая необходимость; весь его смыслъ въ нарушеніи обычнаго теченія исторической жизни,-- и мириться съ этимъ обычнымъ теченіемъ для него все равно, что отречься отъ самого себя, отъ всякихъ своихъ правъ на историческое бытіе. Въ этомъ значеніи Наполеонидовъ вся ихъ сила; въ противномъ случаѣ, какъ скоро они отказываются отъ своей революціонной миссіи или какъ скоро нѣтъ въ ней больше надобности въ общей экономіи всемірно-человѣческаго развитія, какъ скоро водворяется такой порядокъ вещей, для котораго можетъ быть пригоденъ какой-нибудь Бурбонъ или Орлеанъ,-- то Наполеониды падаютъ, должны пасть. Сказать, какъ сказалъ Людовикъ-Наполеонъ въ своей знаменитой рѣчи въ Бордо, что l'empire c'est la paix (имперія -- это миръ), равнозначительно выраженію, что огонь не жжется, вода не мочить. Впрочемъ, мы думаемъ, никто въ мірѣ, даже Бордосскіе виноторговцы не повѣрили такому императорскому истолкованію. Напротивъ: l'empire c'est la guerre, имперія -- не миръ, а война, и то пораженіе, которое можетъ стерпѣть могущественная Англія и благополучно переварить своимъ привычнымъ желудкомъ Австрія,-- то пораженіе не можетъ быть перенесено Франціей Наполеона III-го. Мы вовсе не пророчимъ непремѣнной войны Франціи съ Россіей; войны можетъ и не быть, или она можетъ быть вовсе не на почвѣ Польскаго вопроса, какъ не совсѣмъ пригодной для Европейскихъ коалицій,-- но мы, да вѣроятно и всѣ, несомнѣнно увѣрены, что Наполеонъ прибѣгнетъ къ новымъ политическимъ соображеніямъ и маневрамъ, чтобы вознаградить такъ или иначе честь Франціи за печальный исходъ Французскаго дипломатическаго похода,-- и Россія, конечно, при этомъ не будетъ оставлена, да и сама не останется въ сторонѣ.
И такъ, заключеніе дипломатическихъ переговоровъ о Польшѣ и весь ходъ событій задаютъ новую заботу и работу, какъ правительству въ его правительственной сферѣ, такъ и обществу въ кругу его общественной дѣятельности. Послѣднее, въ своемъ патріотическомъ одушевленіи, оказавшемъ безспорно огромную поддержку нашей дипломатіи, воображало себѣ, что вопросъ вовсе не такъ сложенъ для разрѣшенія, и что достаточно двухъ-трехъ пріемовъ энергіи, чтобы порѣшитъ задачу и преодолѣть всевозможныя трудности. Большинство нашего общества привыкло вѣрить увѣреніямъ нѣкоторыхъ нашихъ публицистовъ, что все дѣло въ развитіи силы государственной, что Польскій мятежъ -- интрига, дѣло даже не партіи, а элементовъ безпорядка, которые подавить ничего не стоитъ, что если только усмирить бунтовщиковъ, да ввести военные порядки, то и всему дѣлу конецъ, и нѣтъ затѣмъ никакого "вопроса". Наше мнѣніе о "національномъ" характерѣ возстанія было отвергнуто съ негодованіемъ, какъ депатріотическое, и обществу математически доказано, на основаніи статистическихъ данныхъ и мнѣнія корреспондента Англійской газеты, что тутъ даже нѣтъ никакого возстанія, а просто бунтъ, въ которомъ принимаетъ участіе только самый слабый процентъ народонаселенія, именно вотъ такое-то ничтожное количество, не больше. Общество охотно повѣрило, и теперь только начинаетъ недоумѣвать: что же это, однако, за странность? количество, говорятъ, ничтожное, дѣло, говорятъ, самое пустое, презрѣнное и жалкое,-- а между тѣмъ съ нашей стороны требуется такая натуга силъ, которая, казалось бы, и не соотвѣтствуетъ тому опредѣленію мятежа, какое установлено нѣкоторыми газетами. Мало того: говорили, что все дѣло въ "усмиреніи" мятежа; но въ Бѣлоруссіи и Литвѣ, благодаря уму и энергіи генерала Муравьева, мятежъ положительно "усмиренъ", а между тѣмъ и тамъ Польско-Русскій вопросъ не только еще не рѣшенъ, но вступаетъ, и именно теперь, въ самый тяжелый и самый опасный для насъ періодъ. Прежде, пока онъ олицетворялся въ повстанцахъ, его можно было поймать въ лѣсу, достать руками и пригрозить ему страхомъ,-- а теперь, когда скоро не надъ кѣмъ будетъ проявлять энергіи, когда покорность, выраженная болѣе чѣмъ тремя тысячами лицъ благороднаго дворянскаго сословія Виленской и Ковенской губерній, лишаетъ повидимому власть законнаго основанія обращаться съ ними какъ съ преступниками и измѣнниками,-- теперь положеніе правительства стало несравненно труднѣе. Если бы справедлива была та характеристика Польскаго возстанія, что оно есть произведеніе ничтожнаго количества представителей элементовъ безпорядка, то, казалось, достаточно было бы усмирить мятежъ и повыдергать изъ общества этихъ главнѣйшихъ представителей, чтобы положить всему дѣлу конецъ самый благополучный и скорый. Но въ дѣйствительности выходитъ иначе, и вмѣсто сумасбродныхъ повстанцевъ, подвизавшихся въ лясу, или фанатиковъ-ксендзовъ, во все горло, публично взывавшихъ въ костелахъ къ мятежу и къ убійствамъ,-- является иной, потаенный врагъ, непрестанно рыщущій кругомъ, "искій кого поглотити", врагъ требующій отъ насъ уже не энергіи физической силы, а непрестанной бдительности административнаго ума и общественнаго духа. Стало быть, невольно спрашиваетъ себя общество, въ Польско-Русскомъ вопросѣ есть что-то, что не исчерпывается однимъ внѣшнимъ явленіемъ мятежа и не разрѣшается однимъ усмиреніемъ мятежа, да и самый мятежъ, повидимому ничтожный, имѣетъ какой-то другой смыслъ, не совсѣмъ. тотъ, который навязываютъ ему нѣкоторые публицисты,-- почерпаетъ свою силу не въ одномъ только элементѣ безпорядка?.. Что же это за врагъ, котораго не примѣтили эти публицисты и который сильнѣе, живучѣе шаекъ Тачановскаго и всѣхъ вооруженныхъ Поляковъ взятыхъ вмѣстѣ? Этотъ врагъ -- полонизмъ.
На этого-то врага мы считаемъ особенно нужнымъ обратить вниманіе нашего общества. Мы не хотимъ, да и не должны, скрывать силу этого врага и убавлять грозящую намъ опасность, какъ это дѣлаютъ иные въ патріотическомъ увлеченіи или изъ побужденій ложно понимаемаго патріотизма. Мы желали бы, чтобы наше общество обезпокоилось по поводу этого врага серьезнымъ образомъ. Тутъ, какъ мы уже тысячу разъ повторяли, не возьмешь одними патріотическими возгласами и пирами, ни даже великодушною, вполнѣ искреннею готовностью жертвовать жизнью и достояніемъ. Тутъ даже не поможетъ военная энергія, какъ ее разумѣетъ наше общество; тутъ нельзя взваливать заботу на одно правительство и класть на него одного вину въ неуспѣхѣ, а самому затѣмъ отойти въ сторону и довольствоваться тѣмъ, чтобы за обѣдомъ въ клубахъ,
Иль въ поздней ужина порѣ,
Въ роскошно-убранной палатѣ,