Москва, 1-го января.
Не въ томъ вопросъ, что сулитъ намъ новый 1883 годъ, а въ томъ: что сами несемъ мы ему навстрѣчу. И не о надеждахъ или упованіяхъ нашихъ на будущее ведемъ мы здѣсь рѣчь: характеристическою чертою настоящей минуты -- это скудость самыхъ надеждъ и упованій. Вѣдь и то, и другое предполагаетъ какой-либо отчетливо сознанный предметъ вожделѣнія: нѣтъ силы въ надеждѣ чего-то на что-то, ни въ упованіи на лучшее вообще. Въ томъ-то и дѣло, въ томъ-то и печаль наша, что мы и сами не знаемъ, чего желать и чего хотѣть, что если сокрыто отъ насъ -- чѣмъ наполнена кошница пожаловавшаго къ намъ гостя, какія блага, какія невигоди к во всякомъ случаѣ поучительныя вразумленія таятся въ ней, то уже совершенно не закрыто, а явно для насъ самихъ, что встрѣчаемъ мы новый годъ съ пустыми руками и пустою кошницей. Ни плановъ, ни программъ, ни тщательно поставленныхъ задачъ, ни строго обдуманныхъ и точно выраженныхъ требованій, ни даже ясныхъ стремленій или опредѣленныхъ положительныхъ идеаловъ. Зато много разбитыхъ (и по дѣломъ разбитыхъ) вѣрованій, много горькихъ разочарованій, -- сомнѣнія, недоумѣнія, вопросительные знаки вездѣ и во всемъ, а знаки восклицанія стали у насъ уже давно знаками отрицанія... И это послѣ многихъ лѣтъ неумолчнаго, почти свободнаго говоренія, -- достаточно свободнаго, чтобы могла выработаться и вызрѣть общая мысль, чтобъ люди могли сойтись на какомъ-либо общемъ рѣшеніи нѣкоторыхъ насущнѣйшихъ вопросовъ, придти хоть бъ .нѣкоторому единству взглядовъ и воззрѣній!.. Напротивъ, чѣмъ больше толковали, тѣмъ больше сбивались съ толку, чѣмъ обильнѣе были словопренія, тѣмъ легче путались въ собственныхъ противорѣчіяхъ, тѣмъ пуще затемнялся смыслъ, пока, наконецъ, умствователи не обезсидѣли и не стали -- что уже очевидно -- въ тупикъ, хотя многіе и не расположены въ тонъ сознаться... Невольно вырывается порою изъ груди кликъ отчаянія, -- праздный, разумѣется, кликъ: не здоровѣе ли было бы, пожалуй, намъ всѣмъ помолчать и въ молчаніи стяжать умъ свой?
Конечно, дѣло идетъ не о какихъ-либо частныхъ случайныхъ злобахъ дня, такъ или иначе удовлетворяемыхъ. Да и подъ словомъ мы слѣдуетъ здѣсь разумѣть наше общество, нашу "интеллигенцію", а не ту громадную массу Русскаго населенія, которая имѣетъ, хоть и не сознаваемую ею, привилегію жить) просто жить не мудрствуя лукаво и дѣлать
Дѣло великое жизни...
за насъ и для насъ. Завидная привилегія! И не здѣсь ли должна поискать себѣ объясненія самая наша общественная боль? Не ощущается ли, не видится ли въ насъ нѣкоторый недостатокъ чего-то, что Нѣмцы называютъ или назвали бы Lebensstoff, -- т. е. жизненной матеріи, той непосредственной органической силы, которая, находясь внѣ нашей воли, почти не поддаваясь сознанію, питаетъ, живитъ, ведетъ, направляетъ человѣка, даетъ ему чувство удовлетворенія, чувство настоящей жизни?.. Не со вчерашняго дня замѣчаются въ Русскомъ обществѣ признаки такого явленія. Да простятъ читатели пишущему эти строки ссылку на одно его давнее стихотвореніе, едва ли кому извѣстное, въ которомъ какъ бы отразилось предощущеніе нашего современнаго недуга:
Смотри: толпа людей нахмурившись стоитъ --
Какой печальный взоръ! Какой здоровый видъ!
Какимъ страданіемъ томися неизвѣстнымъ,
Съ душой мечтательной и тѣломъ полновѣснымъ,
Они рѣчь умную, но праздную ведутъ,