О жизни мудрствуютъ, но жизнью не живутъ,
И тратятъ свой досугъ лѣниво и безплодно,
Всему сочувствовать умѣя благородно!
Ужели племя ихъ добра не принесетъ?
Досада тайная подчасъ меня беретъ,
И хочется мнѣ имъ, взамѣнъ досужей скуки,
Дать заступъ и соху, топоръ тяжелый въ руки,
И толки превратя объ участи людской,
Работниковъ изъ нихъ составить полкъ мой!
Въ томъ-то и горе наше, что мы и до сихъ поръ все еще "о жизни мудрствуемъ, но жизнью не живемъ", и ужъ до такой степени замудрствовались, что перестали и понимать самую жизнь, утратили самую способность разумѣнія ея языка. Но добро бы ни сознавали ясно, сами бы оплакивали эту нашу неспособность! Нисколько. Напротивъ: не сознавая ея, но, однако же, чувствуя неполноту своего бытія, мы стараемся вознаградить въ себѣ изъянъ личной жизни преизбыткомъ гордости, самомнѣнія и неуважительнаго отношенія къ жизни немудрствующихъ. Мы не только отвлеченно мудрствуемъ о жизни, но и мудримъ, въ силу условій нашего общественнаго строя, надъ жизнью народною, т. е. мудрствуемъ реально. Но такая практическая отвлеченность лишена, разумѣется, всякой зиждительной силы и только наполняетъ нашъ реальный міръ болѣе или менѣе безобразными явленіями, какими-то вещественными абстрактами, наводящими на насъ еще пущую тоску и уныніе, -- только плодитъ въ нашихъ умахъ еще большую путаницу и смуту...