А между тѣмъ этому "мудрствующему", убогому жизненнымъ смысломъ общественному слою принадлежитъ въ нашей странѣ властное и не метафорически, не по сравненію только, а по закону и по бытовымъ условіямъ привилегированное положеніе. Такъ уже сложилась наша новѣйшая исторія. И вотъ этотъ властный и привилегированный, сверхнародный слой, онъ-то именно и мятется мыслью въ настоящую минуту, да такъ мятется, что порой вызываетъ воспоминаніе о зимней мятелицѣ, что вертитъ-крутитъ снѣжную пыль, слѣпитъ глаза ямщику, сбиваетъ его съ дороги, заводитъ его въ сугробъ съ телѣгой и лошадьми... Кто виноватъ? ямщикъ или мятелица?.. Если въ чемъ можно упрекнуть ямщика, такъ развѣ только въ томъ -- зачѣмъ выѣхалъ онъ въ мятель, а не переждалъ, пока она уляжется и смѣнится лучшей погодой...
Да, такое явленіе мятущихся и мудрствующихъ представляетъ теперь наше отечество... Есть грубоватая пословица: нечего на зеркало пенять, воли рожа крива. Но вѣдь случается и наоборотъ: лицо вовсе не криво, а если даже не верхъ благообразія, то вовсе и не безобразно, -- а криво самое зеркало. Общественное сознаніе въ жизни страны -- что же оно иное, какъ не зеркало? Не въ кривомъ ли зеркалѣ постоянно отражается и наша Россія? А такъ какъ носителемъ этого сознанія у насъ именно и есть мудрствующая о жизни и мудрящая надъ Русскою народною жизнью, въ то же время и руководящая часть Русскаго общества, то не приходится ли съ болью въ сердцѣ признать, что у Русской жизни, -- у той, которой духомъ и непосредственною творческою силою создалось, держится, стоитъ наше государство, -- криво самое сознаніе?.. Нельзя не пожалѣть о положеніи страны, гдѣ правители и руководители осуждены почерпать необходимыя о ней данныя изъ такого зеркала, которое отражаетъ все восо и лживо, малое кажетъ крупнымъ, крупное малымъ, темное свѣтлымъ, свѣтлое темнымъ, красивое -- пугаломъ и наоборотъ! На то же осуждены почти всѣ наши умствователи, вмѣстѣ и порознь, почти вся наша такъ-называемая интеллигенція, -- и чѣмъ только не является Россія у нихъ въ отраженіи, какими только благами не угрожаютъ ей!.. Но такъ какъ въ практическомъ примѣненіи почти всякое измышленное ими благо попадаетъ мимо, какъ-то въ бокъ или шиворотъ-на-выворотъ; то и взаимнымъ недоразумѣніямъ, а въ частноcти разочарованію и отчаянію нашей интеллигенціи нѣтъ предѣла... И какія недоразумѣнія! отъ разведенія маиса въ Архангельской губерніи до заведеній аристократіи на англійскій манеръ, отъ насильственныхъ плантацій картофеля тамъ, гдѣ не знаютъ, куда дѣваться со пшеницей, до конституціонныхъ попытокъ (причемъ Конституція понимается въ народѣ какъ жена Константина Павловича) и т. д., и т. д.! Милліонъ недоразумѣній или, по-истинѣ "милліонъ терзаній!" На недоразумѣніи зиждется чуть не двѣ трети воздвигнутыхъ нами построекъ, -- недоразумѣніе всосалось намъ въ плоть и кровь, такъ что стало для насъ нормальнымъ элементомъ существованія, хотя расплодившіяся кругомъ трагическія реальныя аномаліи начинаютъ душить и давить насъ самихъ...
Но ни недоразумѣніямъ, ни аномаліямъ конецъ еще не насталъ. Вотъ и въ настоящую минуту въ Петербургѣ, этомъ могущественномъ воплощеніи абстрактно-мудрствующей и реально-мудрящей въ Россіи силы, -- самимъ простодушнѣйшимъ образомъ, для стомилліоннаго населенія, для государства, считающаго себѣ тысячу лѣтъ исторической и девять сотъ лѣтъ христіанской церковной жизни, "люди науки" изволятъ сочинять новыя гражданскія и уголовныя уложенія какъ бы въ какомъ безвоздушномъ пространствѣ! Профессоръ А. вводитъ въ семью, вмѣстѣ съ "фамильными совѣтами", и будочника, профессоръ Б. проектируетъ условія и сроки развода такъ-то, профессоръ В. назначаетъ ихъ инако и, наконецъ, профессоръ Г. требуетъ введенія его при всякомъ удобномъ и неудобномъ поводѣ... Однимъ словомъ -- разсуждаютъ себѣ о семьѣ и разводѣ съ самою достолюбезною развязностью, какъ будто въ Россіи нѣтъ ни народа, ни церкви (не только какъ церковнаго правительства, но и какъ церковнаго общества), какъ будто вопросъ о разводѣ и семьѣ не касается ближайшимъ образомъ христіанской совѣсти всего Русскаго народа... Его-то, слона, и не примѣтили въ Петербургѣ... Объ уложеніяхъ мы упомянули теперь такъ, для примѣра, намъ придется еще обстоятельнѣе поговорить о нихъ... Но пусть читатель только возстановитъ въ своей памяти и своемъ воображеніи все это долгое, давнее, упорной искривленіе нашего общественнаго сознанія, и ему живо представится картина современной Россіи. Съ одной стороны -- великій народъ, -- тотъ, въ которомъ вся тяга земли, тотъ страстотерпецъ, который на своихъ плечахъ вынесъ все бремя нашего историческаго существованія и государственнаго зиждительства, который хранитъ въ себѣ самый источникъ жизненной силы нашего бытія. Этотъ народъ бодръ и свѣжъ, полонъ вѣры и здраваго смысла, несетъ безропотно свою историческую службу, однимъ словомъ -- дѣлаетъ доступное ему дѣло жизни, выжидая, чтобъ недоступное ему, по его невѣдѣнію и самому бытовому строю, довершили тѣ, которые отъ народа, но сверхъ народа, призваны служить высшимъ органомъ народнаго самосознанія. Но поверхъ народа чѣмъ же является взору посторонняго наблюдателя Русское общество?
Мятутся будто галокъ стая,
Завидѣвъ коршуна вдали,
Кричатъ, галдятъ, не понимая
Другъ друга и родной земли!
Прислушаться къ этому разноголосому крику, выходитъ, что государство, которое даже послѣ тысячи лѣтъ историческаго бытія почитается у всѣхъ еще молодымъ, до сихъ поръ окончательно не сложилось, все еще ширится, ростетъ, подъемлется изъ силы въ силу, -- что это государство чуть не на краю гибели, безсильно, маломощно, тщедушно, хило, такъ что щелчокъ дать -- свалится, разсыплется, -- не о себѣ стоитъ, не о себѣ живетъ, и можетъ спастись лишь по иностраннымъ рецептамъ! Выходитъ какъ-то, что страна, большая, чѣмъ всѣ государства Европы взятыя вмѣстѣ -- чуть ли не страдаетъ "малоземельемъ", тогда какъ наши-же "люди науки" обыкновенно краснѣютъ за ея малонаселенность, сравнивая съ населенностью Европы. Выходитъ, что страна, надѣленная несмѣтнѣйшими богатствами -- чуть не самая бѣднѣйшая въ мірѣ... Выходитъ, будто народъ, наиболѣе человѣчный между всѣми народами (объ его человѣчности свидѣтельствуютъ даже иностранцы, особенно очевидцы послѣдней нашей войны), превратившій въ обработанныя цвѣтущія нивы "Дикое поле", степное кочевье азіатскихъ ордъ, просвѣтившій свѣтомъ христіанства и гражданственности многое множество племенъ туранскаго происхожденія, населившій, воздѣлавшій, распространившій свое политическое и культурное вліяніе въ размѣрѣ истинно исполинскомъ (и все это самъ собою, при тѣхъ помѣхахъ, какія неизбѣжны, когда въ распоряженіи властей не вѣрное, а кривое зеркало), -- что этотъ народъ, какъ еще недавно возгласилъ въ Петербургѣ одинъ изъ авторитетныхъ жрецовъ науки вовсе-де не культурный, въ культурѣ не способный и по части культуры стоитъ ниже всякаго Татарина, а потому... Потому нечего ему и притязать на какую-либо самобытность законодательнаго, политическаго и духовнаго развитія!..
Однимъ словомъ -- цѣлый міръ лживыхъ представленій, мнимыхъ болѣстей, мнимыхъ силъ и мнимаго безсилія, фальшивыхъ потребностей и нуждъ, подмѣненныхъ цѣлей и идеаловъ -- подобія жизни, лишеннаго силы жизни! Зато теперь наши мудрствующіе и мудрящіе сами казнятся. Никуда не вывезло ихъ пренебреженіе въ Русскому народу и народности, и какъ ни шпорили они осѣдланныхъ коней своихъ, -- т. е. всевозможныя доктрины, теоріи и всяческіе абстракты, -- не вынесли ихъ лихіе вони и только вышибли изъ сѣделъ. Въ настоящую минуту сильно убыло у нашихъ вожаковъ заносчивости и самодовольства, но до смиренія еще далеко. Они еще не способны повиниться, они все отыскиваютъ виноватаго... Виноватымъ оказывается, разумѣется, правительство, и только оно одно; на шею его и взваливается вся отвѣтственность... Но отъ этого никому не легче, и такое обвиненіе не только не поможетъ дѣлу, но еще болѣе путаетъ понятія и отдаляетъ желанное исцѣленіе. Не пора ли уже и перестать баловать себя самихъ такимъ дешевымъ обвиненіемъ и отводить себѣ глаза отъ нашихъ же собственныхъ винъ? Можетъ быть и дѣйствительно, съ исторической точки зрѣнія, первоначальная вина искривленія нашего народнаго сознанія, вина отчасти невольная и во всякомъ случаѣ не лишенная смягчающихъ обстоятельствъ, лежитъ въ правительствѣ, хоть бы начиная съ Петра, -- но уже съ давнихъ поръ роли едва ли не перемѣнились. Воспитанное правительствомъ, общество стало воспитывать его самого, создало около правительства цѣлую среду, обусловливающую и опредѣляющую въ большей или меньшей степени его государственную дѣятельность. Его ошибки и вины -- ошибки и вины самого общества, той или другой его части. Если чего слѣдуетъ желать нашему правительству, такъ это возможности и рѣшимости высвободиться изъ одуряющей общественной атмосферы и окунуться въ свѣжихъ струяхъ жизни народной; если что можетъ быть поставлено ему въ вину, такъ именно то, что оно изъ-за общества не усматриваетъ самого народа, не замѣчаетъ кривизны зеркала... Но вѣдь недостаточно откинуть или разбить кривое зеркало, нужно замѣнить его зеркаломъ новымъ, отражающимъ точно, вѣрно, правдиво, а таковаго не создать по щучьему велѣнью!.. Все-таки въ правительствѣ, каково бы оно подчасъ ни было, важенъ и дорогъ самый тотъ историческій государственный и народомъ сознательно охраняемый принципъ, которому Россія обязана своимъ политическимъ бытіемъ и ростомъ -- не смотря ни на какія препятствія внѣшнія и внутреннія, ни на какія абстрактныя мудрствованія и практическія мудрованія. И, благодаря стойкости этого основнаго принципа, бывали и въ новѣйшей нашей исторіи великія, святыя мгновенія, когда, словно чудомъ, историческій народный инстинктъ возобладалъ надъ всѣми отвлеченными умствованіями, объединялъ въ одномъ чувствѣ и въ одномъ стремленіи всѣ классы и сословія безраздѣльно. Положеніе Россіи таково, что будь правительство не только семи, но семи сотъ семидесяти семи пядей во лбу, и то вдругъ, разомъ, собственною силою не разрѣшило бы задачи. Нельзя однимъ махомъ передѣлать дѣло давнихъ временъ, стряхнуть хламъ и пыль столѣтій, выправить общественное сознаніе и возстановить въ одинъ прекрасный день, какимъ-нибудь указомъ, цѣльность и немыслимое безъ цѣльности творчество жизни!... Уничтоженіе крѣпостнаго права выдернуло такъ-сказать изъ-подъ самаго главнаго орудія общественнаго строя, изъ-подъ дворянскаго сословія, ту историческую вѣковую основу, на которой оно сидѣло. "Ста тысячъ полиціймейстеровъ" въ видѣ помѣщиковъ -- чѣмъ такъ гордилась Екатерина II, -- какъ бы не бывало. Образовался провалъ, и многое повисло на воздухѣ. Кое-какъ, на скорую руку созданными земскими учрежденіями, никого пока въ своемъ настоящемъ видѣ не удовлетворяющими, поспѣшно заткнули эту пустоту; но тѣмъ не менѣе великій соціальный переворотъ, совершенный Александромъ II, поколебалъ всю правительственную систему, созданную петербургскимъ періодомъ Русской исторіи, съ его бюрократическою, канцелярско-полицейскою опекою. Новый строй еще не сложился, да и сложиться ему не легко -- именно благодаря отсутствію въ правящихъ и въ общественныхъ классахъ историческаго національнаго духа и нераздѣльной съ нимъ жизненной творческой силы и правды въ сознаніи. А вѣдь изъ этихъ общественныхъ классовъ пополняется самый составъ правительства; изъ нихъ же берутся работники и исполнители, однимъ словомъ -- всѣ орудія правительственной дѣятельности. Обратится ли правительство помимо ихъ, т. е. своихъ присныхъ, прямо въ такъ-называемому общественному мнѣнію, стараясь уловить его въ рѣчахъ я печати, что услышитъ, что найдетъ оно? Ничего, какъ мы уже сказали, кромѣ оглушительнаго разномысленнаго сумбура, -- никакой программы. сколько-нибудь опредѣленной, въ которую кто бы нибудь и самъ твердо вѣрилъ, никакого яснаго и толковаго плана, а больше все отраженія да отзвуки чужихъ, вычитанныхъ, на иноземной почвѣ возникшихъ доктринъ и теорій. Если кого должна взять тоска, такъ не нашихъ такъ-называемыхъ "либеральныхъ" публицистовъ, а именно правительство. Что-жъ это такое, что за притча такая? Вѣдь есть же жизнь и сила жизни въ Россіи, иначе Россія давно бы перестала и быть, а не продолжала, напротивъ, невѣдомо какъ, хоть вкось и вкривь, но все же рости и множиться, -- но отчего же сила эта не дается въ руки, отчего не слыхать языка этой жизни въ Русскомъ поверхнародномъ слоѣ?
Ничѣмъ нельзя было бы хуже наказать нашихъ современныхъ отрицателей, пессимистовъ и всякихъ иныхъ критиковъ, вообще корифеевъ такъ-называемой интеллигенціи, какъ если бы вдругъ, подобно Хлестакову въ "Ревизорѣ", почудились имъ слова: "Иванъ Александрычъ, Иванъ Александрычъ, пожалуйте государствомъ управлять!"... Послѣ первыхъ двухъ лѣтъ эксперимента, они преданы были бы проклятію, втоптаны были бы въ грязь самою интеллигенціей -- какъ теперь топчутъ въ грязь то самое земское и городское самоуправленіе, котораго такъ добивались, съ которымъ на первыхъ порахъ такъ носились, рисуясь въ роли членовъ парламента, въ нѣкоторомъ родѣ! Кстати: многими и теперь превозносятся времена первыхъ такъ-называемыхъ "либеральныхъ вѣяній"... Но спрашиваемъ тѣхъ, которые въ тѣ времена пытались рекомендовать правительству: учинить всероссійское представительство изъ членовъ губернскихъ земскихъ собраній, -- каково было бы положеніе правительства, да и ихъ самихъ, еслибъ оно повѣрило имъ на слово и послушалось ихъ совѣта? Вѣдь теперь они же сами, на основаніи сравнительно маловажнаго опыта съ вопросомъ объ организаціи уѣзда, объявляютъ во всеуслышаніе, что земскія собранія въ настоящемъ своемъ видѣ совсѣмъ никуда не пригодны и земскій гласный отнюдь не можетъ быть признанъ надежнымъ представителемъ общественной мысли... Такъ перевернулись взгляды и соображенія въ теченіе одного или полутора года! И затѣмъ ничего въ запасѣ нѣтъ, кромѣ воздыханій, сѣтованій, пеней, жалобъ и порицаній, но не на себя обращенныхъ... А съ этого-то и надо было бы начать, и въ этомъ началѣ едва ли, по пословицѣ, не половина дѣла...