Съезд, полагаем мы, в тех пределах, какие назначены (и даже с некоторым расширением, принимая основанием различие мировых от окружных судов по самому качеству преступлений) -- должен разбирать дела по разуму и по совести, руководствуясь законом только для определения вида наказания. Решение съезда должно быть постановляемо единственно на основании единогласия, так как это суд совести, а не формального закона, и так как единогласие в этом случае служит лучшею гарантиею для подсудимого, не имеющего на мировом суде адвоката. При единогласном обвинении всеми членами -- можно иметь достаточную уверенность, что обвиняемый точно виновен; для удобства же суда, съезд может составляться из шести членов, съезжающихся по очереди. Впрочем, в подробности мы не входим, а о значении единогласия будем еще иметь случай говорить при рассмотрении нового учреждения присяжных; здесь же заметим странную особенность судебной реформы: за одно и то же преступление (например, за кражу) виновный купец или дворянин подлежит суду, огражденному участием присяжных, всеми средствами защиты для обвиняемого: крестьянин -- суду формальному, закону внешнему, без пособия присяжных и защитников. Разорить крестьянина долговременным заключением в рабочем доме можно беспрепятственно, в силу печальной обязанности, налагаемой формальным законом; для заключения в смирительный дом с лишением некоторых весьма несущественных прав и преимуществ, закон признает себя недостаточным и прибегает к помощи разума и совести.
Вообще, участие нравственного начала в деле суда -- понято составителями проекта, кажется, следующим образом: основным элементом суда признан вообще формальный закон и внешняя правда; но в некоторых важных случаях приспособлен к формальному суду элемент нравственный, в виде особого снаряда, по образцу французского (с малым изменением, но не английского) института присяжных. Мы же понимаем эти отношения совершенно наоборот: по нашему взгляду, основной элемент суда -- элемент нравственный. Суд есть выражение общественной нравственности, это голос бытовой совести. Суд вообще должен твориться по разуму и по совести, и только, уже при невозможности применить совесть ко всем условным явлениям гражданской жизни или в среде чисто условных отношений, -- общество прибегает к опоре внешнего закона. Ход общественного нравственного развития и отношения живого и формального закона, правды внешней и внутренней, таковы, что не формальный закон делает уступку нравственному, не внешняя правда внутренней, а наоборот: нравственная правда дает место, в некоторых случаях, по необходимости, внешней правде. Живой обычай выше мертвой буквы закона, совесть выше справедливости внешней. Таков принцип, который должен господствовать в судопроизводстве. По-видимому, "Основные Положения" стоят на этой же точке зрения, но, всматриваясь ближе, вы увидите, что все проектируемое ими судоустройство построено на обратном отношении закона к совести: участие последней допущено в виде уступки, и то только в некоторых важнейших случаях.
Итак, руководствуясь указанной нами точкой зрения на основную стихию суда, мы считали бы возможным: в проступках легких ограничиться разумом и совестью "единоличной" судейской власти; в некоторых случаях более важных прибегать к коллективному разуму нескольких судей (на мировом съезде), а в преступлениях наиболее важных, сопровождающихся самыми тяжкими последствиями для обвиняемого, изыскивать еще большие гарантии, даруя обвиняемому особенного защитника, прибегая к форме суда присяжных.
Заметим еще, что мировому судье и съезду должно быть предоставлено право входить в рассмотрение всех гражданских исков и тяжб, на какую бы сумму они ни простирались, если обе стороны обращаются к их посредничеству. Это право очень важно, и конечно, сократило бы наполовину число дел в окружном суде -- да и вообще бы дало широкое развитие началу третейского разбирательства.
Впервые опубликовано: "День". 1862. N 44, 3 ноября. С. 1 -- 4.