Переходное значеніе этой системы впредь до окончательнаго устройства судебной части -- выражено и въ словахъ Высочайшаго указа 6 апрѣля 1865 года, уже приведенныхъ нами третьяго дня.
Судъ окончательно устроенъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ упраздняется и то основное, единственное условіе, которое дѣлало систему предостережній необходимою и заключало въ себѣ весь raison d'être, смыслъ и оправданіе. Если дальнѣйшее ея существованіе и можетъ быть допущено, то по какимъ-либо инымъ причинахъ, и во всякомъ случаѣ не тѣхъ, которыя изложены въ мнѣніи большинства коммиссіи, и на которыя такъ неудачно сослалась "Сѣверная Почта". Почтенной газетѣ слѣдовало бы, по крайней мѣрѣ, опровергнуть, отклонить, разъяснить, если можно, въ свою пользу этотъ условный характеръ законодательной хѣры объ административныхъ взысканіяхъ, но никакъ уже не преходить его молчаніемъ. А "Сѣверная Почта" какъ будто его и не примѣчаетъ, и такимъ образомъ, своимъ увѣреніемъ, что къ отмѣнѣ или измѣненію системы предостереженій не представилось никакого основанія, становится въ прямое, вопіющее противорѣчіе не только съ фактомъ, не только съ мнѣніемъ большинства коммиссіи, на которое ссылается такъ не кстати, но и съ подлинными словами Высочайшаго указа, опредѣлившими за закономъ 6 апрѣля характеръ временный и условный.
Покончивъ съ первою частью аргументаціи "Сѣверной Почты", перейдемъ ко второй. Не будетъ ли она удачнѣе? Здѣсь оффиціальная газета на почвѣ оффиціальной практики: какія же указанія далъ ей опытъ?
Прежде всего то, что "законность всѣхъ до сихъ поръ данныхъ предостереженій несомнѣнна"... На чемъ основано такое положительное и рѣшительное удостовѣреніе газеты Министерства внутреннихъ дѣлъ -- не разъяснено. Вѣроятно -- на личномъ убѣжденіи самой редакціи или автора статьи, такъ какъ другихъ никакихъ основаній въ статьѣ не предъявлено. Уважая всякое личное убѣжденіе, если оно искреннее,-- а въ искренности оцѣнки, дѣлаемой "Сѣверною Почтой" двадцати четыремъ предостереженіямъ, изшедшимъ, въ теченіи двухъ лѣтъ, изъ Министерства внутреннихъ дѣлъ, было бы странно и сомнѣваться,-- мы пройдемъ мимо этого торжественнаго заявленія почтенной газеты. Мы уже указали въ первой нашей статьѣ на несогласіе выраженія "законность" съ выраженіями коммиссіи, будто "порядокъ административныхъ взысканій противенъ законности"; намъ остается сказать, что это заявленіе "Сѣверной Почты" не можетъ служить ни указаніемъ опыта, ниже какимъ-либо другимъ доказательствомъ. Пойдемъ далѣе.
"Сѣверная Почта" не видитъ основанія къ нападеніямъ (если позволено будетъ такъ выразиться) на систему предостереженій, такъ какъ "никто не былъ въ нравѣ предполагать, что эта именно часть закона останется мертвою буквой". Никто этого и не предполагалъ; еслибъ она осталась мертвою буквою, о ней но было бы и рѣчи; но именно потому, что она не осталась мертвою буквою и дала себя внять на практикѣ 24 предостереженіями, пріостановленіемъ многихъ изданій, нравственнымъ и существеннымъ матеріальнымъ ущербомъ для многихъ издателей,-- именно потому и раздаются сѣтованія, и волнуется общественное мнѣніе, и ищетъ успокоить себя слухами, общественною же совѣстью порождаемыми, объ отмѣнѣ или измѣненіи системы предостереженій. "Сѣверная Почта" съ нѣкоторою суровостью возвращаетъ общественное мнѣніе изъ области радужныхъ мечтаній въ область современной дѣйствительности и категорически опровергаетъ успокоительные слухи: мы благодарны газетѣ за откровенность ея заявленія и принимаемъ его къ свѣдѣнію,-- но не можемъ не признать, что такое заявленіе ни въ какой аргументаціи не нуждается. "Слухи, которыми утѣшается общественное мнѣніе, несправедливы" -- этого было бы и довольно, и даже весьма краснорѣчиво. Но отважившись выйдти въ поле аргументаціи и усиливаясь доказать, что нѣтъ ни повода къ подобнымъ слухамъ, ни даже основанія желать измѣненій въ системѣ административныхъ взысканій, "Сѣверная Почта", кажется намъ, ступила на путь невѣрный, трудный, ея обычаю не совсѣмъ свойственный, на которомъ, по крайней мѣрѣ въ настоящемъ случаѣ, ей нѣтъ удачи.
Послѣ неловкаго довода о мертвой буквѣ, почтенная газета говоритъ далѣе слѣдующее: "Никто въ настоящее время, т. е. по изданіи закона 6 апрѣля, не можетъ утверждать, что издатели журналовъ и газетъ, подвергшіеся предостереженіямъ, не были достаточно и въ полной мѣрѣ предупреждены". Чѣмъ предупреждены? Тѣмъ 29 § II отд., который гласитъ, что г. министръ внутреннихъ дѣлъ можетъ дѣлать предостереженія по личному усмотр ѣ нію? Но какъ же можно предусмотрѣть личное усмотрѣніе? Кому дано проникнуть въ чужой личный образъ мыслей и увѣдать безошибочно чужое личное міросозерцаніе? Да и можетъ ли входить въ обязанность литературы соображаться съ личнымъ міросозерцаніемъ кого бы то ни было, особенно же когда тѣ, отъ личнаго усмотрѣнія которыхъ зависитъ дать или не дать предостереженіе, все же въ нѣкоторомъ родѣ простые смертные, способные я сами измѣнять свои воззрѣніи, да и просто смѣняться? Не видимъ мы развѣ совершеннаго измѣненія въ направленія настоящаго Министерства народнаго просвѣщенія, сравнительно съ направленіемъ предшествовавшимъ въ томъ же Министерствѣ? Не подвергаются ли книги, одобренныя Совѣтомъ учебныхъ заведеній два года тому назадъ, нынѣ положительному порицанію, а книги неодобренныя -- одобренію? Не читали ли мы наконецъ всѣ, на дняхъ, отзывъ канцлера Имперіи въ депешѣ, на имя генерала Игнатьева, обнародованной отъ правительства въ числѣ прочихъ, что въ Россіи можно свободно выражать мнѣнія о дѣйствіяхъ даже нашей политики и даже лично самого князя Горчакова? "Я предпочитаю нападки порабощенію мысли" -- говоритъ князь Горчаковъ,-- порабощенію, которое не соотвѣтствуетъ реформамъ, вводимымъ нашимъ августѣйшимъ Монархомъ. Успѣхъ ихъ весьма много зависитъ отъ сознанія своего собственнаго достоинства тѣми, которые призваны привести указанныя реформы въ исполненіе, но подобное сознаніе не можетъ возникнуть, гд ѣ подавляется мысль". И если о канцлерѣ Имперіи, министрѣ иностранныхъ дѣлъ, допускается полная свобода въ выраженіи мнѣнія, то на какомъ же основаніи позволитъ себѣ предположить издатель газеты, что за такой же свободный отзывъ, не только о другихъ министрахъ, но о лицахъ второстепенныхъ, и не только о дѣйствіяхъ Императорскаго кабинета, но о распоряженіяхъ административныхъ, онъ подвергнется предостереженію и даже вынужденному молчанію? А между тѣмъ это именно и случалось. За примѣромъ ходить не далеко... Какое же общее основаніе, какое же "предупрежденіе" могъ бы навлечь для себя издатель изъ такого положенія дѣлъ? Ничѣмъ, не только въ волной мѣрѣ, но и въ никакой, издатели газетъ и журналовъ не были и не могли быть предупреждены, какъ выражается "Сѣверная Почта", въ виду системы "личнаго усмотрѣнія".
Пойдемъ опять далѣе. "Ни одно изданіе не было пріостановлено",-- аргументируетъ никогда не подвергающаяся предостереженіямъ газета,-- "безъ собственной и очевидно настойчивой на то рѣшимости издателей". Здѣсь уже сами "Сѣверная Почта" рѣшается проникнуть въ помыслы и душу издателей! Ей данъ спеціальный даръ вѣдать издательскія сердца. Но спеціалистъ-сердцевѣдецъ, авторъ статьи, никакимъ доказательствомъ не подтверждаетъ своей проницательной догадки. Мы даже обращались за справками и къ издателямъ, подвергавшимся злополучію пріостановки, соображались и съ общественными впечатлѣніями, предполагая, что "очевидное" для "Сѣверной Почты" должно хоть отчасти, хоть en trois quarts, быть видимо и для публики: мы положительно можемъ завѣрить, что третье предостереженіе, постигшее самую послѣднюю изъ недавно пріостановленныхъ газетъ (да, кажется, кромѣ ея никто въ вынужденномъ безмолвіи и не обрѣтается), послѣдовало вовсе не за ту статью, отъ которой публика ожидала какихъ-либо неблагопріятныхъ для изданія послѣдствій, а за другую, сравнительно ничтожную. Да и какой же разсчетъ для издателя настойчиво и съ р ѣ шимостью домогаться пріостановки? Всякая пріостановка подвергаетъ его убыткамъ, необходимости возвращать деньги подпищикамъ, содержать контору и весь составъ сложнаго газетнаго механизма -- понапрасну. Можетъ-быть "Сѣверная Почта" ожидала, что послѣ втораго предостереженія издатели газетъ вдругъ понизятъ голосъ, изъ тона мажорнаго перейдутъ въ минорный и будутъ усиливаться идти въ ладъ съ "личнымъ усмотрѣніемъ". Но, предъявляя притязаніе на сердцевѣдѣніе, могла бы "Сѣверная Почта" и сама разсудить, что административная кара, налагаемая безъ допроса и объясненія, еще не пораждаетъ въ караемомъ убѣжденія въ ея справедливости и менѣе всего способна, какъ выражается издатель "Современныхъ Извѣстій", воспитывать чувства любви и кротости. Мудрость правительственная должна бы, кажется, избѣгать всего, что безъ всякой нужды вноситъ въ общество и въ особенности въ дѣятельность такого органа общественной жизни, какъ литература, элементъ раздраженія,-- а ничто такъ не способно вносить этотъ вредный для общественнаго развитія элементъ, какъ тотъ порядокъ административныхъ взысканій, который,-- по тѣмъ словамъ, которыя сама "Сѣверная Почта" цитуетъ въ подкрѣпленіе своихъ мнѣній,-- " противенъ законности и несогласенъ съ понятіями о правильномъ законодательств ѣ ". Спрашиваемъ "Сѣверную Почту", способенъ ли такой порядокъ благотворно и умирительно дѣйствовать на развитіе общественной мысли и слова? Пусть сравнитъ она современное отношеніе народа и общества къ новому, гласному, правильному суду, и ихъ же прежнее отношеніе къ старому судебному порядку и вообще ко всякому проявленію административнаго произвола...
Посмотримъ, не будетъ ли счастливѣе "Сѣверная Почта" въ своихъ дальнѣйшихъ доводахъ. "Когда объявлено предостереженіе", говорятъ она, "всякому изданію предстоитъ выборъ между принятіемъ или непринятіемъ его къ соображенію и руководству на будущее время." Этотъ доводъ уничтожается самъ собою, послѣ всего нами выше изложеннаго. Замѣтимъ только, что никакое предостереженіе не можетъ служить руководствомъ на будущее время, ибо поводы къ предостереженіямъ разнообразны и неуловимы. Наконецъ, какое руководство можно извлечь себѣ, напримѣръ, хоть изъ предостереженія, даннаго газетѣ "Голосъ" за неучтивый отзывъ объ императрицѣ Французовъ, когда болѣе чѣмъ неучтивые отзывы о главѣ Оттоманской имперіи сходятъ съ рукъ благополучно, и когда всѣ мы читаемъ сплошь да рядомъ самые лживые и гнусные отзывы во французскихъ и иныхъ чужестранныхъ газетахъ о нашемъ Русскомъ Государѣ?
"Незнаніемъ предѣловъ, продолжаетъ далѣе оффиціальная газета,-- гдѣ начинается рискъ предостереженія и гдѣ наступаетъ его достовѣрность -- не могутъ отзываться опытные въ дѣлѣ печати издатели". Рискъ предостереженія! Этимъ выраженіемъ "Сѣверная Почта" весьма вѣрно характеризуетъ современное положеніе печати. Только едвали понятіе о риск ѣ, какъ о чемъ-то неопредѣленномъ, неуловимомъ, ошибочномъ, гадательномъ, случайномъ, умѣстно въ отношеніяхъ лица подвластнаго къ власти и можетъ быть признано за основаніе къ обезпеченію лица отъ тяжкой административной кары? Развѣ существуетъ какое-либо внѣшнее, объективное мѣрило риска, особенно въ виду системы "личнаго усмотрѣнія?" Нельзя не пожалѣть о положеніи издателей, поставленныхъ, по признанію самого органа Министерства внутреннихъ дѣлъ, между рискомъ и достовѣрностью. Такъ какъ рискъ предполагаетъ непремѣнно случайность, возможность удачи, то, стало-быть, сама "Сѣверная Почта" допускаетъ въ системѣ административныхъ взысканіе начало случайности и удачи.... Разсужденіе со стороны "Сѣверной Почты" -- рискованное и едвали удачное!
Наконецъ" послѣдній аргументъ "Сѣверной Почты", прибереженный ею къ концу, состоитъ въ томъ, что система предостереженій не остановила развитія нашей безцензурной печати, такъ какъ число журналовъ и газетъ безпрестанно возрастаетъ: "стало-быть, заключаетъ "Сѣверная Почта", существованіе періодической печати при законѣ 6 апрѣля вполнѣ возможно". Мы позволимъ себѣ замѣтить оффиціальному органу, что даже до появленія закона 6 апрѣля, при условіяхъ прежней невыносимой цензуры, число періодическихъ изданій не уменьшалось, а постоянно возростало. "Сѣверной Почтѣ" не трудно будетъ навести объ этомъ справку. Что-жъ это доказываетъ? Это доказываетъ, что потребность въ печатномъ выраженіи мысли такъ же существенна какъ воздухъ, неутолима и неудержима, по мѣрѣ общественнаго развитія. Это доказываетъ энергію общественнаго духа, не ослабѣвавшаго въ надеждѣ, что авось-либо настанетъ лучшее время и проглянетъ хоть косвенный лучъ свободы мысли и слова. Косвенный лучъ проглянулъ, но общество продолжаетъ жаждать болѣе полнаго свѣта, особенно въ виду заявленныхъ обѣщаній, что законъ 6 апрѣля есть только временная и переходная мѣра. Но, стало-быть, замѣтитъ "Сѣверная Почта", настоящее положеніе лучше прежняго? Безъ сомнѣнія лучше, изъ чего еще не слѣдуетъ, чтобы оно было совсѣмъ хорошо, по крайней мѣрѣ для насъ, пишущихъ и печатающихъ. Къ этому однакожъ слѣдуетъ добавить, что съ появленіемъ у насъ безцензурной печати, условія стараго цензурнаго порядка естественно измѣнились и стали несравненно тягостнѣе, чѣмъ прежде; это совершилось вполнѣ логически: цензурное одобреніе дѣлаетъ теперь правительство болѣе чѣмъ когда-либо отвѣтственнымъ за одобряемое. Вотъ почему, между прочимъ, при постепенномъ развитіи потребности въ журналахъ и газетахъ, издатели, стремящіеся удовлетворить эту потребность, избѣгаютъ цензуры въ наше время еще ревностнѣе, чѣмъ прежде. Такимъ образомъ и этотъ доводъ "Сѣверной Почты" о возрастаніи числа газетъ я журналовъ, способный свидѣтельствовать съ одинаковою силой въ пользу системы предостереженій, какъ и предварительной цензуры,-- оказывается безсильнымъ для оправданія ея основнаго положенія о томъ, что существующій порядокъ административныхъ взысканій не требуетъ существенныхъ измѣненій. Мы остаемся при нашемъ убѣжденіи, что эта система настолько же невыгодна для литературы, какъ и для самого правительства; мы, несмотря на заявленіе оффиціальной газеты, продолжаемъ упорно надѣяться, что рано или поздно эта система измѣнится, и еще упорнѣе вѣримъ въ слова Высочайшаго указа, что законоположеніе 6 апрѣля есть мѣра только временная и переходная.