"Русь", 15-го ноября 1880 г.
Много пережила Россія въ эти послѣдніе годы. Пережила и передумала. Величавыя міровыя событія, слава, какая рѣдко достается на долю народамъ,-- и рядомъ: цѣлая вереница событій своихъ, безславныхъ,-- точно позорныя язвы на тѣлѣ; побѣды и пораженія; проявленіе мощныхъ, невиданныхъ міромъ силъ и гнетущей внутренней немощи; дивные подвиги, несмѣтныя жертвы,-- и вѣнцомъ всего, дома: нестроеніе, недоумѣніе, сомнѣніе въ себѣ самой и своемъ призваніи... Было всего. Но не даромъ, конечно, и въ мѣру ея исполни" скому организму было суждено это испытаніе. Въ немъ, надо думать, какъ въ горнилѣ перегорѣли наши сердца; оно, кажется, и послано какъ бы именно для того, чтобы собрать, сосредоточить разметавшуюся русскую мысль и вогнать ее внутрь, въ самую глубь русской жизни. Настоящая пора -- пора великой исторической важности. Мы подошли, кажется, къ самому крайнему роковому распутью и остановились въ тяжкомъ, но добромъ разумьѣ: отъ выбора дороги зависитъ теперь вся наша будущая участь, а выборъ зависитъ отъ насъ самихъ, ни отъ кого болѣе. На этотъ разъ, повидимому, никто и ничто, никакая счастливая случайность намъ не поможетъ, и мы предоставлены нашимъ собственнымъ, духовнымъ и умственнымъ силамъ. Судьба не въ шутку требуетъ отъ насъ отчетливаго самопознанія, строгой работы мысли.
И надобно сказать правду, она началась, эта работа. Благодаря большему простору слова, удѣленному намъ правительствомъ, признаки новаго времени отразились и въ нашей періодической печати, почти безъ различія направленій и партій. Больше отводится мѣста предметамъ внутренней, чѣмъ внѣшней политики; больше интересамъ общественнымъ, чѣмъ политическимъ. Въ ея ежедневномъ говорѣ и крикѣ слышатся норой серьезныя ноты, выражающія смущеніе и озабоченность. Хотя на большей части "органовъ общественнаго мнѣнія" и продолжаютъ еще красоваться флаги разнообразныхъ чуждыхъ доктринъ, но они уже не развѣваются гордо и самонадѣянно, какъ бывало, а какъ-то пристыженно висятъ и мотаются, оборванные, обтрепанные пыльнымъ вихремъ событій.-- Мы теперь болѣе или менѣе всѣ (т. е. такъ-называемая "интеллигенція") въ положеніи "себя ищущихъ" -- какъ называютъ себя иногда наши сектаторы-странники. Мы также ищемъ себя, своей русской, утраченной нашимъ сознаніемъ правды. Мы изслѣдуемъ, допрашиваемъ, неотступно пытаемъ отвѣта: "какъ быть? что дѣлать? куда идти?"...
"По пути реформъ", "по пути мирнаго и разумнаго прогресса", "вѣнчать зданіе", слышится иногда въ отвѣтъ. "Вѣнчать зданіе", повторяютъ и намъ нѣкоторые наши почтенные корреспонденты и подписчики.
Вѣнчать зданіе! Да вѣнчать-то нечего! Зданія-то еще никакого нѣтъ! То есть зданія вполнѣ возведеннаго и довершеннаго. Приходится еще кирпичи класть. Вглядимся пристальнѣе. Собственно говоря, прочно, изъ камня сложенъ только одинъ фундаментъ; остальное вчернѣ или лишь временныя соруженія. Какимъ же образомъ? а Петръ? а Екатерина?.. Нѣтъ ничего ошибочнѣе мнѣнія, будто великій "творецъ новой Россіи", т. е. Петръ, сокрушивъ старый государственный нашъ домострой, надѣлилъ насъ если не вполнѣ готовымъ, новымъ, цѣльнымъ зданіемъ, то по крайней мѣрѣ готовымъ, отчасти даже исполненнымъ, архитектурнымъ планомъ; что затѣмъ этотъ планъ былъ подробно разработанъ, усовершенствованъ и осуществленъ Екатериною, и что теперь, съ помощью новѣйшихъ реформъ, довершившихъ дѣло обоихъ законодателей, остается будто бы только приспособить великое твореніе XVIII вѣка къ потребностямъ нашей пори, сообразно съ прогрессомъ XIX столѣтія... Не подлежитъ, разумѣется, ни малѣйшему спору, что Петръ, разбивъ ограду тѣсной, замкнутой въ себѣ національности, въ которой! пребывала старая Русь, вывелъ ее въ семью европейскихъ народовъ, на путь общечеловѣческаго просвѣщенія, пробудилъ насъ къ сознанію и т. д., и т. д. Все это извѣстно, въ этомъ отношеніи дѣло его безсмертно и погибнуть не можетъ. Въ этомъ собственно и заключается положительная сторона его сокрушительнаго подвига. Старый строй былъ имъ безспорно разрушенъ; но въ томъ-то и дѣло, что на новомъ воздвигнутомъ имъ строѣ не легло печати вѣковѣчнаго творчества и что прежде чѣмъ вѣнчать зданіе, намъ приходится очищать фундаментъ отъ обломковъ великихъ сооруженій минувшаго, а частью и XIX вѣка...
Въ самомъ дѣлѣ, пристально всматриваясь въ наше современное "зданіе", мы въ сущности увидимъ лишь двѣ истинныя историческія основы, или, выражаясь техническимъ языкомъ русскихъ плотниковъ, двѣ державы, стоящія налицо, твердыя какъ гранитъ, пережившія вѣка, всѣ невзгоды и всѣ преобразованія. Это русскій народъ и единоличная верховная власть. Чуть ли это не единственный нашъ прочный устой послѣ тысячелѣтняго историческаго броженія. Эти два начала, двѣ существенныя реальныя силы, связаны между собою живымъ органическимъ союзомъ, которымъ и стоитъ наше государственное бытіе. Народъ упорно хранилъ и соблюлъ вѣру въ свой историческій идеалъ верховной власти сквозь всѣ испытанія, сквозь всѣ перевороты и недоразумѣнія, которыми былъ въ особенности богатъ знаменитый XVIII вѣкъ. Такая, можно сказать, органическая вѣра народа не можетъ не оправдаться,-- отчасти уже оправдалась 19 февраля 1861 г., оправдается безъ сомнѣнія и вполнѣ. Во всякомъ случаѣ эти двѣ "державы", этотъ союзъ -- такой жизненный фактъ, такія историческія данныя, съ которыми, независимо отъ своихъ личныхъ симпатій и влеченій, долженъ считаться всякій серьезный мыслитель (тѣмъ паче "позитивистъ" и исповѣдующій принципъ "верховной народной воли"); всякій, кто хочетъ идти заодно съ народомъ и не отдѣляться отъ народа въ его дальнѣйшемъ развитіи. Но это еще не зданіе. Кромѣ указанныхъ нами двухъ основныхъ началъ съ тѣми учрежденіями, которыхъ вся сила и достоинство порождены тою же народною русскою духовною стихіей (какъ напр. наша доблестная армія),-- какой видъ, спрашивается, представляетъ, болѣе или менѣе, остальное сооруженіе? Почти только лѣса да лѣса, да нагроможденныя другъ на другѣ постройки, деревянныя, на скорую руку сколоченныя, нерѣдко на обломкахъ таковыхъ же прежнихъ построекъ. Охотно признаемъ, что онѣ были полезны и примѣнены къ преходящимъ потребностямъ своей поры; скажемъ даже, что онѣ были необходимы для введенія въ жизнь хоть какого-нибудь порядка, для того, чтобъ этотъ громадный политическій организмъ могъ по крайней мѣрѣ кое-какъ совершать свои отправленія. Но все же они были и остаются не болѣе какъ временными помѣщеніями, внѣ всякаго историческаго плана,-- помѣщеніями, въ долговѣчность которыхъ едвали кому достаетъ вѣры. Едвали кто и при Петрѣ вѣрилъ въ жизненность, напримѣръ, учрежденія ландрихтеровъ, камерировъ и ландратовъ, или Ревивіонъ, Камеръ-. Комерцъ, Бергъ- и другихъ коллегій (какъ извѣстно, смѣненныхъ потомъ, въ свою очередь, министерствами, департаментами, комитетами, коммиссіями разнообразныхъ наименованій, которыя опять-таки часто приходится чинить, перетасовывать, переиначивать). Правительствующій Сенатъ Петра Великаго признается у насъ нѣкоторыми учрежденіемъ самымъ популярнымъ. Но что общаго между нимъ и Кассаціонными Департаментами Сената нашего времени?
"Зданіе наше совсѣмъ воздвигнуто и закончено", пишутъ намъ нѣкоторые вѣнцеположники. Да укажите же намъ тѣ историческія стропила (если ужъ держаться архитектурныхъ сравненій), на которыя бы можно было упереться, тѣ капитальныя учрежденія, которыя успѣли бы обзавестись сильнымъ, добрымъ преданіемъ, которыя, во всеобщемъ сознаніи, пользовались бы безусловнымъ авторитетомъ, довѣріемъ и любовью народа? Гдѣ они? Не табель ли о рангахъ, заимствованная у Германіи XVII вѣка, раздѣлившая русское общество на 14 классовъ съ непонятными, какими-то миѳическими, полунѣмецкими названіями? Дѣйствіе ея въ русской жизни на бытъ и нравы было и продолжаетъ быть еще очень глубоко, гораздо глубже чѣмъ думаютъ,-- но если не она, такъ что же? Что сохранилось отъ величаваго, умнаго и стройнаго законодательства Екатерины, которое дѣйствительно, казалось, завершало собою зданіе? Въ итогѣ окажется немного и притомъ важности далеко не крупной. Что осталось къ нынѣшнему дню отъ ея великолѣпныхъ грамотъ городамъ и сословіямъ? отъ дарованныхъ ею такихъ широкихъ, такихъ, повидимому либеральныхъ формъ самоуправленія, особенно же дворянству, которому былъ ввѣренъ въ губерніяхъ и высшій судъ, и полиція, и право выбора отъ предсѣдателей палатъ до послѣдняго становаго? Ничего почти, кромѣ опыта столѣтней неудачи. Мало того. Оказалось, что почти и корней ничто не пустило; ничего не пришлось вырывать съ болью: довольно было отставить. Все это сошло со сцены безъ малѣйшей помѣхи, не оставивъ ни слѣда сожалѣнія, и доживаетъ свой вѣкъ въ обрывкахъ, въ развалинахъ, загромождая нашъ основной фундаментъ и вновь воздвигаемыя постройки.
А между тѣмъ, изъ подъ нихъ, около самаго фундамента, пробились всходы еще стараго историческаго посѣва... Въ томъ-то и дѣло, что мы, хоть и достигли уже тысячелѣтняго возраста, а все-таки считаемся, и справедливо, народомъ еще молодымъ! Мы еще до сихъ поръ въ періодѣ внѣшняго и внутренняго тѣлосложенія. Процессъ нашей исторической формаціи еще не закончился; не завершился онъ даже и въ географическомъ смыслѣ, такъ какъ мы и до сихъ поръ кое-гдѣ не нашли еще себѣ настоящихъ границъ! въ этомъ нѣтъ ни особеннаго достоинства, ни порока: это только свидѣтельствуетъ о громадности и своеобразіи нашей исторической задачи, рѣшаемой трудно и медленно. Но не о томъ теперь рѣчь. У насъ, какъ мы уже сказали, обыкновенно думаютъ, что XVIII вѣкъ, разрѣзавъ русскую исторію на-двое, далъ отвѣтъ на всѣ задачи, поставленныя древнею Русью, и явился самостоятельнымъ творцомъ Россіи новой. Именно самостоятельнаго творчества ему и недостаетъ, и не ему было суждено рѣшить вопросы, заданные старою жизнью. Съ точки зрѣнія исторической онъ представляется лишь промежуточенымъ вѣкомъ въ послѣдовательномъ рядѣ вѣковъ, чѣмъ-то / въ родѣ кризиса къ росту или фильтра, сквозь который, очищаясь, просачивалось теченіе старой жизни. Мы и укажемъ на двѣ такія историческія формаціи, которыхъ процессъ идетъ изъ глубокой дали временъ и заключился или еще заключается только теперь, во второй половинѣ XIX вѣка, и въ которыхъ мы видимъ залогъ нашего истиннаго будущаго строя.
Манифестомъ 19 февраля 1861 года окончательно завершилось образованіе крестьянскаго сословія и рѣшена задача, поставленная древнею Русью. Не пускаясь въ историческія изслѣдованія, скажемъ лишь нѣсколько словъ о самомъ историческомъ процессѣ. Просторъ и рѣдкость населенія съ самаго перваго дня нашей исторіи являются главнымъ дѣйствующимъ условіемъ или факторомъ нашего политическаго и экономическаго развитія, создаютъ инстинктивную и сознательную потребность колонизаціи. Не будучи кочевымъ, народъ не отличался и прочной осѣдлостью. Юридическое отношеніе крестьянъ къ землѣ и ихъ общественный строй не представляютъ въ первые вѣка рѣзко очерченной, ясной опредѣленности. Несомнѣнно одно, что "оставить мѣсто впустѣ", "разойтись врозь" было постоянною, сплошь да рядомъ исполняемою угрозою правительству не только отъ черныхъ волостей и селъ, но и отъ жителей городовъ. Наконецъ Московскіе цари стали, вмѣсто жалованья, раздавать землю въ пользованіе служилымъ чинамъ, верстая ею по м ѣ сту, съ правомъ призывать и селить пришлыхъ людей. Эти пришлые селящіеся люди не составляли еще однакоже ни осѣдлаго населенія, ни цѣльныхъ обществъ. Да и не могли составить: каждый приходящій договаривался и заключалъ съ помѣщикомъ, или даже и съ вотчинникомъ, "порядную" отдѣльно, самъ за себя, на особый, всегда недолгій срокъ, съ взаимнымъ правомъ отказа. Но и эти порядныя не удерживали крестьянъ на мѣстѣ: съ каждымъ осеннимъ Юрьевымъ днемъ начиналось передвиженіе, да и сами помѣщики перевивали ихъ другъ у друга. Какія бы ни были постороннія побужденія, приписываемыя Борису Годунову, правившему государствомъ при царѣ Ѳеодорѣ Іоанновичѣ, но очевидно, что указъ 1592 года, положившій начало прекращенію переходовъ и прикрѣпленію крестьянъ къ землѣ, зиждется, въ основаніи своемъ, на соціальной и экономической потребности. Личное же рабство крестьянъ вовсе не имѣлось въ виду при изданіи этого знаменитаго указа: оно возникло постепенно, само собою, при беззащитности населенія, при благопріятныхъ для помѣщиковъ обстоятельствахъ и развилось, по преимуществу, уже въ XVIII вѣкѣ.
Такимъ образомъ пришлые, бродячіе, безземельные люди, осѣвъ твердо на помѣщичьей землѣ, сложились въ сельскія общества и стали родоначальниками большей части тѣхъ многочисленныхъ крестьянскихъ обществъ, которыя освобождены и призваны къ самостоятельной жизни Манифестомъ 19 февраля. Ставъ крѣпкими землѣ, они черезъ два съ половиною вѣка укрѣпили и землю за своими потомками. Мучительно-долго вырабатывалась формація крестьянскаго населенія, и благо ему, претерпѣвшему до конца! Въ великодушномъ порывѣ, подъ вліяніемъ западно-европейскихъ воззрѣній, не разъ пытались у насъ и прежде рѣшить вопросъ о крестьянскомъ освобожденіи. Но и рѣшили бы его тогда непремѣнно по-западному, подобно тому, какъ въ 1811 году освобождены были Наполеономъ крестьяне въ Польшѣ, а въ 1819 г. императоромъ Александромъ I крестьяне прибалтійскихъ губерній,-- т. е. безъ земли. Такое рѣшеніе было Россіи непригодно. Она выжидала рѣшенія пошире, полиберальн ѣ е западнаго,-- своеобразнаго, русскаго, отвѣчающаго задачамъ ея исторіи, и дождалась. Манифестъ 19 февраля 1861 года, сквозь XVIII и XVII вѣки, примыкаетъ прямо къ указу 1592 s г., и Государь Александръ II, чрезъ головы Петра и Екатерины, подаетъ руку Московскимъ царямъ Ѳеодору и Борису.