Въ этихъ словахъ высказывается задушевное стремленіе балтійской политики: увѣреніями въ личной преданности Монарху -- разобщить его съ русскою народною стихіей, и заподозривъ въ его. глазахъ всякое проявленіе любви къ русской народности, выставивъ національное русское чувство въ русскихъ людяхъ отраженіемъ революціоннаго духа,-- побудить Монарха искать опоры но преимуществу въ Нѣмцахъ и слѣдовательно укрѣплять елико возможно эту опору. Такъ недавнюю попытку ввести русскій языкъ въ оффиціальное употребленіе балтійскіе рыцари объявляютъ печатно мѣрою принятою вслѣдствіе напора и происковъ такъ-называемой старорусской партіи, "первымъ приступомъ къ осуществленію давнишняго замысла: подавить въ остзейскихъ губерніяхъ германизмъ -- эту стихію, которой царствующая династія обязана надежн ѣ йшими своими опорами"... {Livl. В. В. I. Lief. II. S. III. IV.} Наконецъ приведенныя нами выше выписки изъ г. фонъ- Бокка о шипахъ, усѣявшихъ путь къ любимому Монарху и о стрѣльцахъ, затѣявшихъ этнографическую выставку, равно какъ и инсинуаціи баденъ-баденской брошюры -- могутъ служить образцами тѣхъ орудій, маневровъ и пріемовъ, которые выработаны и пущены въ ходъ балтійскими мужами, искусившимися на сословно-дипломатическомъ поприщѣ, auf ständisch-diplomatischen Wege.
Такова балтійская политическая теорія разслѣдованная, изученная и изложенная г. Самаринымъ въ его книгѣ "Окраины Россіи". Итакъ -- говоритъ онъ:
"намъ объявлено печатно, на трехъ языкахъ, нѣмецкимъ, французскомъ и англійскомъ, что если правительство вздумаетъ серьезно настаивать на введеніи русскаго языка въ оффиціальное употребленіе; если оно захочетъ, чтобы судьи назначались въ Балтійскомъ краѣ такимъ же порядкомъ, какъ и въ остальной Россіи; если, въ послѣдствіи, оно потребуетъ, чтобы полиція, въ этомъ краѣ, какъ и Россіи, была въ его рукахъ, а не въ рукахъ дворянства -- тогда пробьетъ послѣдній часъ его законнаго владычества, и вѣрноподданные рыцари, ничего никогда не забывающіе, вспомнятъ про своего героя Рейнгольда фонъ-Паткуля. Въ этомъ же духѣ преподается въ учебныхъ заведеніяхъ исторія края и воспитываются молодыя поколѣнія...
"Это одна теорія, а вотъ наша, основанная на историческомъ фактѣ, на смыслѣ и буквѣ капитуляцій, наконецъ на Сводѣ Законовъ. Хотя князь Суворовъ и утверждалъ, что мы, Русскіе, не болѣе какъ младшіе колонисты Балтійскаго поморья, но намъ все еще помнится, что наши предки отвоевали его у Швеціи, сперва на поляхъ Полтавы, а послѣ, въ довершеніе, подъ Ревелемъ и Ригою. Это относится до Лифляндіи и Эстляндіи; что касается до Курляндіи, то хотя она сама отложилась отъ Польши, но подчинилась Россіи безоговорочно и безусловно (Императрица Екатерина II не понимала международныхъ дипломатическихъ отношеній между цѣлымъ государствомъ и сословіями). Далѣе, мы вычитали въ Полномъ Собраніи Законовъ, что во всѣхъ трехъ балтійскихъ губерніяхъ верховная власть дѣйствительно признала и затѣмъ разновременно утверждала особенныя учрежденія, права и обычаи тамошнихъ сословій и обществъ, -- но утверждала ихъ условно, оговаривая нрава верховной власти и общія государственныя установленія, слѣдовательно, подчиняя силу и обязательность частнаго и мѣстнаго* интересамъ общаго и цѣлаго. Этимъ оговоркамъ мы позволяемъ себѣ придавать серьезное значеніе, никакъ не считая ихъ ни за риторическія украшенія, ни за канцелярскія продѣлки, и потому думаемъ, что соглашеніе мѣстныхъ учрежденій, правъ и обычаевъ съ государственными интересами и установленіями составляло задачу внутренняго законодательства, къ разрѣшенію которой призвана была верховная власть въ силу своего законодательнаго права, отъ котораго она никогда въ пользу балтійскихъ сословій не отступалась и которымъ никогда съ ними не дѣлилась".
Впрочемъ, продолжаетъ далѣе г. Самаринъ, дальновиднѣйшіе изъ вожаковъ балтійской фаланги предвидятъ возможность такого развитія національной политической жизни въ самой Россіи, при которомъ уже трудно будетъ нѣмецкой народности ограждаться прежними "брустверами" и "блокгаузами" и ожидать какого-либо, удобства для исполненія балтійскихъ нѣмецкихъ замысловъ. Вотъ что по этому случаю говоритъ г. Самаринъ:
"Для борьбы съ новымъ противникомъ, нужно запастись и оружіемъ новымъ,-- старое не годится, оно отслужило. Отстаивать передъ лицомъ государственнаго представительства теорію условной, политической вѣрности было бы смѣшно,-- она бы лопнула какъ пузырь. Всѣ это знаютъ. Знаютъ также, что заслониться такъ-называемыми привилегіями и поставить подъ защиту ихъ мнимой неприкосновенности притязаніе цѣлаго края на политическое обособленіе -- было бы крайне невыгодно. На этой почвѣ не было бы даже мѣста для серьезнаго состязанія, ибо, во-первыхъ, привилегіи даны не Балтійскому краю, а дворянскимъ сословіямъ и городамъ; съ ними же заключены и капитуляціи; какъ юридическая личность, которая могла бы договориться и обѣщать, Балтійскій край въ XVIII вѣкѣ не существовалъ и понынѣ не существуетъ. Вовторыхъ, послѣ присоединенія его къ Россіи, все сельское народонаселеніе, считавшееся прежде дворянскою собственностью, пріобрѣло гражданскія нрава, и потому, прежде чѣмъ приковывать на вѣчныя времена будущее его развитіе къ результатамъ историческаго прошедшаго, въ которомъ оно не участвовало, справедливость потребовала бы опросить его и удостовѣриться въ его согласіи. Втретьихъ, съ точки зрѣнія Формально юридической, оговорки, сбировождавшія утвержденіе привилегіи, отнимаютъ всякую возможность отстаивать ихъ безусловную неприкосновенность; а что касается до ихъ содержанія, то можно смѣло сказать и доказать, что оно уже упразднено и отмѣнено болѣе чѣмъ на половину. Во всемъ мірѣ столбовая дорога историческаго прогресса усѣяна обломками привилегій и, въ этомъ отношеніи, не составляетъ исключеніе даже и Балтійскій край. Повторяю, тамошніе политически развитые агитаторы знаютъ все это лучше чѣмъ мы, и вотъ почему, даже теперь, они избѣгаютъ самаго слова привилегіи и, мало-по-малу, вытѣсняютъ его другимъ, лучше гармонирующимъ съ понятіями и потребностями настоящей минуты, словомъ: Verfassung или Landesverfassung -- земская конституція... Абрисъ ея теперь только-что намѣчивается балтійскими публицистами, но читатель можетъ уже, до нѣкоторой степени, угадать ея будущія черты сквозь очень неопредѣленныя выраженія, далеко не все то высказывающія, что подъ ними подразумѣвается: свобода совѣсти {"Когда въ брошюрахъ балтійскихъ публицистовъ, или въ проектахъ тамошнихъ законодателей, вамъ попадается такъ часто употребляемое ими слово свобода, будьте осторожны и глядите себѣ подъ ноги: это вѣрный признакъ ловушки. Такъ, напримѣръ, свобода труда и передвиженія значитъ утрата права на землю и запрещеніе переходить за границу губерніи; свобода взаимнаго соглашенія значитъ необходимость подчиниться произволу помѣщика въ опредѣленіи размѣра повинностей, свобода перехода недвижимой собственности изъ рукъ въ руки значитъ право сгонять крестьянъ съ усадьбы; свобода совѣсти значитъ стѣсненіе православной совѣсти... Словомъ, въ Балтійскомъ краѣ, идѣже утѣсненіе и стѣсненіе, ту свобода"... Примѣчаніе г. Самарина.}, полное самоуправленіе, замѣщеніе по выбору судебныхъ, полицейскихъ и административныхъ должностей, сословный судъ, замкнутое, корпоративное устройство дворянства (geschlossene Matrikel), нѣмецкій языкъ, какъ языкъ оффиціальный и языкъ преподаванія, самостоятельное завѣдываніе всѣми учебными заведеніями, участіе въ законодательствѣ, право голоса по всѣмъ дѣламъ, касающимся края и т. д.".
Дѣло ясно,-- къ такому выводу приходитъ г. Самаринъ: чтобъ отстоять свое изолированное положеніе въ будущемъ, при большемъ развитіи политической жизни въ самой Россіи, балтійскимъ вожакамъ нужно заблаговременно "выманить у правительства признаніе политическихъ правъ нѣмецкой народности,-- нынѣ на нашемъ Балтійскомъ поморьѣ, постоянно сплачивающейся въ цѣльный организмъ" -- своего рода "Остзейскую Финляндію"... "Вотъ почему, продолжаетъ далѣе издатель "Окраинъ Россіи", важна настоящая минута, и почему необходимо, чтобы Россія не спускала глазъ съ своей Балтійской окраины".
"Время, кажется мнѣ, такъ дорого, прибавляетъ онъ, что я рѣшился съ перваго же раза высказать -- въ какомъ видѣ представляется мнѣ положеніе дѣлъ, хотя я нисколько отъ себя не скрываю, что, для меня лично, было бы гораздо выгоднѣе уклониться на первыхъ порахъ отъ столкновенія съ укоренившимися у насъ понятіями и предпослать общимъ выводамъ простое изложеніе фактовъ... За фактическими доказательствами дѣло не станетъ; читатели найдутъ ихъ въ изобиліи въ послѣдующихъ уже подготовленныхъ выпускахъ".
"Мнѣ остается, въ заключеніе, говоритъ г. Самаринъ на послѣдней страницѣ своего перваго выпуска, -- сказать еще слово. На предшествующихъ страницахъ я указалъ, между прочимъ, въ чемъ сходство и въ чемъ разница между вопросомъ польскимъ и вопросомъ балтійскимъ (котораго, при всемъ моемъ нежеланіи, я все таки, къ стыду нашему, не могу не признать), -- но одной, очень существенной, разницы я не коснулся.
"Въ вопросѣ польскомъ наше общество и наше правительство долго находились подъ вліяніемъ фальшивыхъ понятій, ошибались заодно, вмѣстѣ, въ одно время, и отъ того, какъ ни тяжелы, какъ ни обидны были послѣдствія ошибокъ, сознаніе общей и нераздѣльной за нихъ отвѣтственности не только не ослабило нравственнаго авторитета правительства, а напротивъ, въ минуту прозрѣнія, заставило общество еще тѣснѣе примкнуть къ нему.