Славянофильство и западничество (1860-1886)
Статьи изъ "Дня", "Москвы", "Москвича" и "Руси". Томъ второй. Изданіе второе
С.-Петербургъ. Типографія А. С. Суворина. Эртелевъ пер., д. 13. 1891
Москва, 16-го октября 1868 г.
Глумиться надъ слабостью Русскихъ общественныхъ силъ, надъ непроизводительностью Русской общественной почвы, надъ робостью Русской общественной иниціативы -- вошло у насъ, какъ извѣстно, въ обычай, -- и преимущественно въ высшихъ сферахъ Русскаго общества. Такое отношеніе къ Русской жизни считается непремѣннымъ, отличительнымъ признакомъ истиннаго Европейскаго образованія, -- широтою и свободою взгляда, чуждаго узкихъ національныхъ предразсудковъ. Оно высказывается при каждомъ удобномъ случаѣ: и при состязаніи Русскихъ съ иностранцами въ покупкѣ правительственныхъ желѣзныхъ дорогъ, и при разрѣшеніи спорныхъ вопросовъ объ экономическихъ и иныхъ, другъ другу противоположныхъ, интересахъ Россіи и заграничныхъ державъ, и при всякомъ разоблаченіи захватовъ и всяческихъ неправдъ, чинимыхъ въ Русской землѣ и относительно Русской народности чужими національностями. Появись книга г. Самарина или иное ей подобное политическое откровеніе -- непремѣнно изъ верхнихъ слоевъ раздадутся такія рѣчи: "Ну что-жь это доказываетъ -- ни больше, ни меньше какъ нашу духовную несостоятельность, нашу неразвитость, нашу незрѣлость и неспособность дозрѣть, тщету и неправоту нашихъ притязаній: будемъ довольствоваться въ политикѣ сознаніемъ и укрѣпленіемъ нашей физической силы, въ народномъ хозяйствѣ -- нашими сырыми продуктами и богатствами, -- откинемъ претензіи на производительность въ высшихъ сферахъ мысли, знанія, искусства и промышленности, на оригинальность, на самобытное какое-то признаніе Русской народности въ человѣчествѣ, -- претензіи, только мѣшающія вамъ ассимилироваться съ Европейцами, -- и отворимъ настежь наши объятія и наши рынки иностранной, духовной и экономической эксплоатаціи! Русская общественность! Quel est cet animal-lа? Покажите намъ этого звѣря. Не это ли, не то ли, называете вы общественною Русскою силою...?" И затѣмъ слѣдуютъ примѣры, и въ примѣрахъ дѣйствительно нѣтъ недостатка. Такъ что же, замѣтятъ читатели: самообличеніе дѣло плодотворное: взгляните какъ Англія подчасъ сама себя, на глазахъ всего міра, бичуетъ... Но въ томъ-то и дѣло, что глумленіе нашихъ высшихъ общественныхъ сферъ надъ Россіей -- не есть то здоровое самообличеніе крѣпкаго народнымъ самосознаніемъ общества, въ которомъ слышится и вѣра въ свои силы, и воля, и власть исправиться. У насъ же самообличеніе представляется большею частью какою-то вѣрою не въ силы свои, а въ безсиліе. Казалось бы, что съ подобною печальною вѣрою примириться нелегко, что заразившійся ею человѣкъ долженъ по крайней мѣрѣ ныть и болѣть душою... Ничуть не бывало: у насъ приговоры о несостоятельности Русскаго народа произносятся безъ особыхъ заминокъ, не стоютъ ни борьбы, ни болѣзни, и идутъ изрекающимъ приговори еще въ прокъ, на здоровье. Высокомѣрному умозаключенію, осуждающему Русскую народность на совершенное ничтожество, не за что и запнуться на этой выглаженной, выполотой отъ всякихъ національныхъ предубѣжденій духовной почвѣ! Глумленіе этихъ Русскихъ господъ надъ Россіей, напротивъ, не чуждо даже злорадства и нѣкоего самоуслажденія, но только не самоуслажденія боли, а той дешевой мудрости, того дешеваго безпристрастія, о которыхъ можно сказать стихами Баратынскаго:
Не рѣдкій умъ на это нуженъ, --
Довольно дюжинной души!...
Такое отношеніе къ Русской общественности и къ Русской народности коренится по преимуществу, какъ оно и слѣдуетъ, въ Петербургѣ; направленіе же противное обзывается насмѣшливо и безъ разбора то ультрарусскою партіею, то славянофильствомъ, то татарщиною, то кваснымъ или московскимъ патріотизмомъ. Болѣе же глубокомысленные петербургскіе политики, раздѣляя въ душѣ своей презрѣніе въ узкости и тѣснотѣ "почтенныхъ впрочемъ (какъ они выражаются) патріотическихъ чувствъ и воззрѣній", считаютъ, однако, эту узкость весьма пригоднымъ орудіемъ въ тѣ минуты внѣшней опасности, когда приходится, для возбужденія народныхъ страстей, поиграть на струнѣ Русской народности и любви къ отчизнѣ. Въ мирное же время такое направленіе, по ихъ мысли, слѣдовало бы сажать на привязь и не дозволять ему врываться въ область государственныхъ вопросовъ... Но обратимся къ предмету нашей статьи.
Да, наши общественныя силы слабы, нашей общественности недостаетъ духа жизни и иниціативы -- кто не согласится съ этою прискорбною истиною? Но почему же люди, съ такимъ злорадствомъ обличающіе всякое проявленіе Русскаго общественнаго безсилія, не позаботятся вникнуть въ тѣ внѣшнія условія, въ которыя поставлена Русская общественность? Почему не зададутъ себѣ вопроса: благопріятны ли были, -- благопріятны ли и теперь эти условія для ея развитія? Если только припомнить и сообразить -- сквозь что и черезъ что прошло и что вынесло Русское общество въ теченіе петербургскаго періода нашей исторіи, какимъ испытаніямъ подвергалась Русская народность, -- такъ придется съ благоговѣніемъ преклониться предъ тѣмъ, что живъ-живъ остался курилка, не погасъ, а еще разгорѣлся въ пламя, хоть покуда и слабое, -- преклониться, однимъ словомъ, предъ живучестью нравственныхъ основъ Русской народности, предъ ея вѣрою въ себя, и признать присутствіе въ ней громадныхъ духовныхъ силъ. Не съ глумленіемъ, а съ уваженіемъ и благодарностью должны мы отнестись въ тѣмъ зачаткамъ самодѣятельности и иниціативы, которые сбереглись въ ней, которые не вымерзли отъ морозовъ, сковывавшихъ подчасъ все живое на Русской землѣ, и не спеклись отъ слишкомъ жаркой административной опеки.
Русское общество ждетъ своей исторіи. Не войны, не побѣды одержанныя, не трактаты заключенные, даже и не регламенты, изданные Петромъ, Анной, Елисаветой, Екатериной, Александромъ I, не придворныя интриги и перевороты должны занять вниманіе такого историка, а та внутренняя, упорная борьба народа за свою духовную. личность, за свою народность, на право на самобытность, -- борьба, выражавшаяся не столько внѣшними, сколько нравственными дѣяніями, не столько крупными, сколько мелочными явленіями -- во всемъ: въ искусствѣ, наукѣ, промышленности, быту, -- во всемъ, въ чемъ сказывается духъ народный. Эта борьба обильна подвигами и жертвами, имѣетъ своихъ подвижниковъ и мучениковъ. Только ставши на эту точку зрѣнія, можно вполнѣ уразумѣть весь странный ходъ нашего общественнаго развитія, -- и исторію нашей словесности, и исторію вашей науки, и исторію церкви за послѣднія 150 лѣтъ, и даже исторію нашей политики; только занявшись такимъ изслѣдованіемъ, увидимъ и поймемъ мы тѣ усилія, съ которыми пробивались изъ-подъ хлама и мусора и всяческаго чужаго назёма ростки Русской самобытной мысли и Русскаго искренняго чувства. Только тогда станетъ намъ ясно, почему наша литература, въ тѣсномъ смыслѣ слова и вопреки всѣмъ литературамъ въ мірѣ, начинается съ сатиры, съ отрицательнаго направленія, почему это направленіе такъ развилось у насъ, такъ было сочувственно и нужно. Только тогда будемъ мы въ состояніи оцѣнить каждаго писателя и каждаго дѣятеля въ это тяжкое, долгое время, оцѣнить -- въ хѣру его борьбы и его службы Русскому народному элементу; только тогда и раскроется предъ нами неудержимый, хотя и медленный подъемъ исторической Русской народной идеи, досягнувшей, въ наши уже дни, до верхнихъ слоевъ, до разума высшей власти, и сказавшейся, болѣе или менѣе, и въ разрѣшеніи крестьянскаго вопроса вопреки теоріямъ и доктринамъ западныхъ политиковъ и экономистовъ, и во всесословности земскихъ учрежденій и во многихъ, многихъ иныхъ общественныхъ явленіяхъ...