Москва, 1-го сентября.

Недавно одинъ изъ Русскихъ путешественниковъ заграницей съ завистью разсказывалъ намъ объ отрадномъ впечатлѣніи, произведенномъ на него правильностью прогресса, мирнымъ и мѣрнымъ ходомъ общественнаго развитія въ Германіи. Особенно поразило его отсутствіе всякаго глумленія надъ существующимъ строемъ, всякаго пренебреженія въ установленнымъ законамъ, правиламъ, учрежденіямъ, званіямъ, -- напротивъ: всѣ и каждый относятся съ полною серьезностью и уваженіемъ къ пребывающей въ дѣйствіи и силѣ государственной и соціальной системѣ, -- не смотря на непрерывную дѣятельность протестующей, прозирающей въ будущее, зиждительной мысли сверху и снизу. Есть, пожалуй, и партія анархистовъ, но анархизмъ такъ ужъ и выдѣляется самъ какъ бы офиціально, въ видѣ партіи; въ умахъ и въ нравахъ, въ понятіяхъ и чувствахъ общественныхъ -- анархіи не видать. При всемъ томъ, жизнь не въ застоѣ, постоянно движется впередъ; не въ застоѣ и система, -- постоянно, систематически же, исправляется, видоизмѣняется, совершенствуется. Но отживающее.не топчется съ ожесточеніемъ въ грязь; но всякому званію ему же честь -- честь; всякой должности, пока она стоитъ -- подобающій почетъ, и не изъ страха, не изъ корысти, а свободно и искренно, даже съ любовью. А какъ переступишь обратно Русскую границу, попадешь въ сонмище соотечественниковъ -- словно ввалился въ хаосъ какой-то: ничто не свято, не почетно, не честно, ничто не стоитъ твердо и прямо, а все какъ-то криво да косо, точно расшатанное; всякій издѣвается надъ чужимъ и надъ собственнымъ званіемъ; служащіе исполняютъ свою обязанность съ усмѣшкой, какъ бы стыдясь и совѣстясь; въ вагонахъ, по отношенію въ Россіи и Русскому строю -- вакханалія самооплеванія и самозаушенія... Почему же это такъ? съ отчаяніемъ спрашивалъ нашъ путешественникъ...

Почему?!... Нѣмцевъ мы пока оставимъ въ сторонѣ; но то, что касается насъ -- замѣчено путешественникомъ, вѣрно. Основы, на которыхъ зиждется, которыми держится Россія, можетъ быть у насъ незыблемѣе, чѣмъ въ самой Германіи; можно надѣяться (и мы лично вѣримъ), что Россія съ нихъ не сорвется, какъ бы не расшатывалась изъ стороны въ сторону: но отъ этой вѣры -- въ настоящемъ не легче. Дѣйствительно, нѣтъ у насъ ни истинной жизни съ ея дѣятельнымъ творчествомъ, ни соннаго затишья, а есть -- толчея. Дѣйствительно, нѣтъ прочной системы, но нѣтъ даже и уваженія къ самому качеству систематичности. Въ современномъ нашемъ строѣ ничто намъ не завѣтно, не мило, ничего мы не любимъ, ничѣмъ не дорожимъ. Почему это? Потому что у насъ нѣтъ преданій, или, вѣрнѣе, подорвана съ ними связь, искоренено самое почтеніе къ нимъ, и не въ жизни только, но и въ принципѣ... Единственный консервативный и въ то же время прогрессивный путь развитія есть историческій, или, точнѣе сказать, органическій. Германія и идетъ этимъ путемъ, стоитъ на исторической почвѣ. Насъ же революція, воплотившаяся въ лицѣ Петра, вытолкнула изъ исторической колеи, -- мы и колесимъ, колесимъ! Не было въ лѣтописяхъ міра такого революціонера, какъ нашъ Петръ Великій!.. А не его ли духомъ запечатлѣнъ весь послѣдующій ходъ нашей жизни, нашего домостроительства, государственной и общественной мысли и дѣятельности? Не въ этомъ ли его духѣ воспитался и воспитывается у насъ цѣлый преемственный рядъ поколѣній въ теченіе чуть не двухъ вѣковъ?.. Нужно, однако, оговориться, такъ какъ, пожалуй, у нѣкоторыхъ читателей понятіе о революціонномъ началѣ непремѣнно связывается съ образомъ революціи Французской, съ краснымъ Фригійскимъ колпакомъ, съ демагогическимъ знаменемъ: au nom du peuple souverain, и т. п. Подъ революціоннымъ началомъ мы разумѣемъ деспотическое, чисто внѣшнее насилованіе и извращеніе историческаго склада страны, грубый, тиранническій разрывъ со всѣми преданіями прошлаго, одновременно съ таковымъ же водвореніемъ чуждыхъ доселѣ новшествъ, пресѣченіе или подавленіе свободнаго органическаго процесса и творчества жизни, съ перенесеніемъ этихъ ея функцій и всѣхъ ея правъ на восторжествовавшую власть, становящуюся отселѣ единымъ двигателемъ и водителемъ по новому, навязанному странѣ пути.

Отличительное свойство такихъ насильственныхъ переворотовъ состоитъ именно въ томъ, что творчество жизни замѣняется правительственнымъ сочинительствомъ и рукодѣльемъ, лишеннымъ внутренней прочности и нравственнаго авторитета не только въ сознаніи страны, но и въ сознаніи самого правительства. Разъ съ исторіей и старыми преданіями считаться нечего, а недавнее сочиненіе еще и не могло прочно приняться въ жизни, то нѣтъ и причины дорожитъ имъ и не замѣнить сочиненіемъ новымъ, по усмотрѣнію обновившагося правительственнаго состава. Конечно, Петровскій переворотъ не имѣетъ никакого внѣшняго сходства съ знаменитымъ французскимъ, но нельзя отрицать и нѣкоторой аналогіи. Для современнаго Француза исторія начинается лишь съ 1789 г., какъ и для Русскаго интеллигента -- съ Петра; какъ у Русскаго по отношенію въ до-Петровской Руси, -- какъ и у Француза по отношенію къ до-революціонному, сравнительно недавнему прошлому, историческую память почти совсѣмъ отшибло, такъ что "старый режимъ" менѣе тѣмъ за 100 лѣтъ долженъ раскрываться его сознанію путемъ ученыхъ архивныхъ изысканій. И сколько въ теченіе этихъ ста лѣтъ ни мѣняла Франція политическихъ системъ и учрежденій, все же до сихъ поръ не можетъ пріискать себѣ удобныя, приличныя рамки, которыя бы способна была полюбить и крѣпко себѣ усвоить. Да и какъ же нутъ полюбить, когда ей въ этотъ короткій промежутокъ времени успѣли перемѣнить чуть не до двадцати конституцій: къ какой же тутъ изъ нихъ народу привязаться!.. Хотя не конституціонныхъ, но только административныхъ и тому подобныхъ учрежденій со временъ Петра и у насъ перечередовалось не мало, -- но, какъ и упомянутый выше Русскій путешественникъ замѣтилъ, особенною привязанностью ни одно изъ нихъ что-то не пользуется, -- да и не пользовалось.

Намъ возразятъ можетъ быть, что уподоблять дѣло Петрово революціонному перевороту неправильно уже потому, что въ новое созданное Петромъ бытіе Россіи перешло и ея историческое существо: единовластіе и Православная Церковь. Что эти основныя начала остались живы и въ преобразованной Россіи, -- это несомнѣнно. Россія вообще держится и стоитъ лишь старыми до-Петровскими началами и силами, а же Петербургомъ конечно; стоитъ и -- увѣрены мы, -- перестоить всѣ испытанія и самый Петербургскій періодъ. Но едва ли справедливо утверждать, будто эти начала, въ сознаніи носителей власти, сохранены Петровскимъ переворотомъ въ той же неприкосновенности, въ какой они сохраняются у народа. Про Церковь, какъ внѣшнее учрежденіе, нечего, кажется, и говорить. Народъ, разумѣется, остался православнымъ. Оно вошло въ его духовную плоть; онъ попрежнему церковенъ, сознаетъ себя въ неразрывномъ союзѣ съ Церковью. Но сама Церковь обращена въ одно изъ правительственныхъ или казенныхъ вѣдомствъ, и живое отношеніе архипастырей въ пасомымъ искажено канцеляризмомъ, заковано въ бюрократическія формы. Далеко была она до совершенства и въ прежнія времена, -- но своимъ недостаткамъ и порокамъ она все же могла бы найти исцѣленіе въ себѣ самой, въ силахъ внутренней жизни и въ самомъ своемъ внѣшнемъ строѣ, хотя бы подчасъ и безобразномъ. Съ благообразіемъ же, введеннымъ реформою Петра, подсѣченъ, въ несчастію, самый жизненный нервъ Русской Церкви -- отчего и самая дѣятельность высшаго церковнаго управленія какъ бы осуждена на безплодность и мертвенность. "Велика сила Божіей Церкви въ Русскомъ народѣ", выразился умиленно покойный Митрополитъ Иннокентій, вспоминая свое путешествіе изъ Иркутска въ Москву, когда на всемъ этомъ громадномъ протяженіи встрѣчали его толпы народа, испрашивая архипастырскаго благословенія. "Велика сила Божіей Церкви въ Русскомъ народѣ!.. А Святѣйшаго Синода -- подивитесь-ка! вовсе почти и не знаютъ: имени его отъ народа не услышите, словно ему онъ совсѣмъ чужой!"... Что же касается до самодержавія какъ нашего основнаго національнаго политическаго принципа, завѣщаннаго намъ исторіей, то мы уже однажды объясняли въ "Руси", что оно было понято, или по крайней мѣрѣ поставлено Преобразователемъ совершенно односторонне, только лишь какъ власть, оголенная отъ стихіи народной и стихіи земской, -- слѣдовательно несравненно уже и тѣснѣе, чѣмъ оно понималось и продолжаетъ, не смотря ни на что, пониматься народомъ: идея земли и земщины совершенно поглощается при Петрѣ идеею государства, притомъ государства такъ-сказать полицейскаго, по западно-Европейскому типу.

"Опять о Петрѣ! Это ужъ необходимый припѣвъ всякихъ статей "Руси"; неужели не надоѣстъ редактору такое повтореніе!!" замѣтятъ намъ, вѣроятно, "С.-Петербургскія Вѣдомости", -- какъ уже замѣчено это было ими по поводу нашей статьи въ 16 No. Да, это повтореніе, и оно вполнѣ у мѣста, и мы его считаемъ необходимо-нужнымъ. Неужели же вы не догадываетесь и не видите, что теперь болѣе чѣмъ когда-либо Петръ и его дѣло на очереди, à l'ordre du jour? Да чѣмъ же инымъ занималась наша публицистика въ послѣднія двѣ недѣли, то ратоборствуя за Сенатъ, то противоборствуя Сенату? И чѣмъ далѣе, тѣмъ чаще и чаще станете вы поминать и переворачивать Петрову реформу! Прекратится наша газета, умолкнетъ нашъ голосъ, но не умолкнетъ голосъ жизни и все сильнѣй и сильнѣй будетъ нудить васъ -- докапываться до родниковъ живой цѣлебной воды изъ-подъ Петровскихъ наслоеній, -- и не оставитъ онъ васъ въ покоѣ, пока наконецъ не высвободитесь вы изъ заповѣднаго круга понятій и мыслей, въ который втиснула вашъ умъ мощная длань Петра, -- пока не раздѣлаетесь съ Петровскимъ переворотомъ по крайней мѣрѣ въ сознаніи; пока, обогащенные и сознаніемъ, и познаніемъ, и опытомъ, не проникнетесь вы плодотворно самимъ существомъ нашей народности, бытовымъ, историческимъ, духовнымъ, -- и только тогда возможно вамъ будетъ, отринувъ ложь Петрова переворота, свободно и благодарно признать лежащую въ немъ правду!...

Выше мы сказали, что перевороты революціоннаго характера создаютъ въ страдѣ нравственно-зыбкую почву, на которой никакія постройки не укрѣпляются прочно; ни одно учрежденіе не способно пустить глубокіе корни, и хуже всего: ни одно не пользуется ни въ обществѣ, ни въ народѣ -- ни истиннымъ авторитетомъ, ни искреннею любовью. Еще менѣе могутъ внушать любовь переносимыя на такую, революціонно взборожденную почву учрежденія, чуждыя національному духу и по внѣшности, и по внутреннему строю. Спрашивается: можно ли было полюбить учрежденныя Петромъ званія фискловъ, ландратовъ, ландрихтеровъ, -- его магистраты, ратуши, коммерцъ-бергъ-коллегіи, и всѣ двѣнадцать его коллегій, и т. д., и т. д.? Сколько времени нужно было пройти прежде чѣмъ языкъ выучился выговаривать эти чуждые звуки, и не долженъ ли былъ каждый облекаемый въ это званіе чувствовать себя словно наряженнымъ, словно играющимъ какую-то роль? Единственное что могло мирить, и точно мирило его съ такой аномаліей, -- это сознаніе себя властью, "начальствомъ": въ этомъ разряженномъ анти-національномъ костюмѣ власть являлась вполнѣ отвлеченною отъ народа, отъ жизни, и даже какъ бы враждебною... Спрашивается: кто-жъ когда въ самомъ дѣлѣ любилъ какой чинъ изъ табели о рангахъ по существу его, кто когда любилъ и чтилъ въ себѣ именно Надворнаго Совѣтника или Статскаго, или даже Дѣйствительнаго Тайнаго, -- кто когда постигъ это сочетаніе непонятныхъ и безсодержательныхъ словъ? А между тѣмъ вѣдь почти безъ четверти два вѣка все Русское человѣчество по сю сторону, т. е. внѣ народныхъ слоевъ, разсортировывается по четырнадцати рангамъ знаменитой табели, -- даже и духовенство болѣе или менѣе въ ней приравнено! Времени прошло много, -- столько, что это нововведеніе имѣло бы полное право назваться стариною и какъ бы даже покрыться сочувственною сѣдиною, почтенною плѣсенью, -- ничуть не бывало! Оно до сихъ поръ не проникло даже и въ вѣдѣніе народныхъ массъ, и въ самомъ обществѣ ни въ чьемъ сердцѣ не вызываетъ умиленія... Оно, какъ, впрочемъ, почти всѣ наша учрежденія съ прошлаго столѣтія, запечатлѣно клеймомъ временности, ненастоящности, если позволено будетъ такъ выразиться. Говоримъ -- почти, потому что исключаемъ учрежденія спеціальныя, техническія и прежде всего армію, которая, конечно, есть созданіе по-Петровское, но которая не потому ли и является самымъ лучшимъ дѣломъ правительственной мудрости XVIII и XIX вѣка, что всю силу ей даетъ сиволапый Русскій мужикъ, т. е., присутствіе коренной Русской народной стихіи?... Арміей же гражданской мы утѣшаться не можемъ... Петръ заводитъ разные регламенты, уставы, коллегіи, совѣтуясь съ Лейбницамъ, соображаясь съ Нѣмецкими, Шведскими, Голландскими образцами; Екатерина заводитъ новые, свои порядки, совѣтуясь съ Французскими философами и учеными; затѣмъ опять ломка и переиначиванье, опять новые порядки и учрежденія: Сперанскій плѣняется Наполеоновской администраціей, централизаціей и бюрократизмомъ. Ни къ чему даже и привыкнуть нельзя! И что ни заведи -- нѣтъ резона, чтобъ заведенному, не успѣвшему еще и окрѣпнуть, не было предпочтено еще, повидимому, лучшее измышленіе. Въ темъ-то и бѣда, что все это не органическій продуетъ, а -- подѣлки! Nichts gewordenes, alles -- gemachtes, сказали бы Нѣмцы. Вотъ почему все у васъ нипочемъ, и это нипочемство -- относительно государственнаго строя жизни -- составляетъ характеристическую черту вашего современнаго общества. Такова ужъ нравственная логика революціоннаго переворота... Сначала между постройкой и новой сломкой перерывъ былъ сравнительно дологъ; потомъ становился все короче, а въ нашу пору, при большей свободѣ критической оцѣнки и при большей возбужденности политической мысли, вчерашнее почти уже изношено сегодня, -- все пустилось сочинять новое, всѣ вертятся въ безвыходномъ кругѣ измышленій и подѣлокъ.

Суды, думы, земства, которымъ всѣмъ безъ году недѣля, вчера прославлялись, нынче ужъ никому не милы, -- и завтра же будетъ охаяно то, что встрѣчается съ похвалами сегодня... Впрочемъ, сохранилось у насъ, среди новыхъ сооруженій, одно старое учрежденіе, про которое какъ бы условлено было отзываться, особенно со стороны противниковъ реформы Петра, съ особымъ почтеніемъ, въ которомъ даже видѣли какъ бы своего рода "устои", будто бы популярный и даже "любимый въ народѣ": это -- родимое дѣтище Петра Великаго, Сенатъ. Но вотъ недавно одна изъ самыхъ вѣскихъ нашихъ газетъ, и притомъ вовсе не такъ называемаго "либеральнаго" лагеря, и этотъ столпъ чуть не повалила, по крайней мѣрѣ открыто посягнула на его авторитетъ. Произошелъ удивительный переполохъ во всей журналистикѣ: "консерваторы" явились "революціонерами", "либералы" и "радикалы" обернулись "консерваторами", а "Русскій Курьеръ" -- даже квартальнымъ, и съ полицейскимъ надзоромъ, крича "караулъ!" потребовалъ для "Московскихъ Вѣдомостей" уголовнаго наказанія за злоупотребленіе дозволенною свободою печатнаго слова и даже за оскорбленіе достоинства "Верховнаго Законодателя, Сенатъ учредившаго"!.."

-----

Вся эта исторія можетъ служитъ хорошей иллюстраціей предшествующихъ нашихъ словъ, а потому и заслуживаетъ особеннаго вниманія!