Москва, 1-го іюля.
Примиреніе австрійскаго императора съ Венгріей, завершенное вѣнчаніемъ въ Пештѣ и раздвоеніемъ имперіи на двѣ политическія группы, и пріѣздъ въ Россію представителей всего Славянскаго міра -- вотъ безспорно самыя крупныя событія послѣдняго времени. Они двинули въ новый фазисъ, на новую чреду, политическую жизнь Австрійской имперіи; они составятъ новую эру въ исторіи Славянства. Поговоримъ собственно о посѣщеніи Славянами Россіи. Они пробыли здѣсь только мѣсяцъ, но этотъ мѣсяцъ былъ сплошной праздникъ, непрерывный рядъ торжествъ и ликованій, въ которыхъ лично и заочно приняла участіе, можно сказать, вся Россія. Знаменательность этого событія нашла себѣ полное истолкованіе и въ произнесенныхъ рѣчахъ, и въ стихахъ, и въ газетныхъ статьяхъ русскихъ и славянскихъ, и даже въ яростныхъ возгласахъ гнѣва и страха нѣмецко-еврейскихъ публицистовъ. Все это, безъ сомнѣнія, уже давно извѣстно нашимъ читателямъ и не нуждается въ повтореніи. Но тѣмъ не менѣе это событіе не такого рода, которому можно подвести итогъ, которое можно признать законченнымъ, сложеннымъ со счетовъ и сданнымъ въ архивъ. Напротивъ, оно тѣмъ-то важно, что дѣйствіе его не столько внѣшнее, сколько внутреннее, нравственное,-- не столько политическое, сколько общественное, не столько въ настоящемъ, сколько (и даже преимущественно) въ будущемъ. Нѣмцы и даже нѣкоторые изъ нашихъ "политиковъ", подсмѣиваясь надъ славянскимъ съѣздомъ, спрашиваютъ обыкновенно: "гдѣ же результаты? покажите намъ практическіе результаты: etwas greifbares, какъ выражается Allgemeine Zeitung. Что далъ этотъ съѣздъ кромѣ фразъ, объятій и восклицаній? Къ какимъ послѣдствіямъ, къ какому условленному плану дѣйствій привело это братское свиданіе!?" Такіе вопросы предполагаютъ или близорукость, или неискренность. Еслибы результаты были въ самомъ дѣлѣ ничтожны, то за что бы Нѣмцамъ такъ дуться и кипятиться? Видно они чуютъ нѣчто другое, и дѣйствительно есть результаты, которыхъ историческаго объема и вѣса теперь ни измѣрить, ни взвѣсить, но отъ которыхъ уже теперь протянулись тѣни на австрійское будущее. Ихъ нельзя, конечно, ни осязать рукой, ни ткнуть пальцемъ, какъ нельзя осязать и захватить въ кулакъ самосознанія и ничего принадлежащаго къ сферѣ духа,-- но успѣхи славянскаго самосознанія и подъемъ славянской мысли и воли -- такія духовныя даянія славянскаго съѣзда, которыя, безъ всякаго условленнаго плана дѣйствій, безъ всякой предумышленной сдѣлки, не замедлятъ сказаться сами собой, живымъ дѣломъ, въ судьбѣ славянскихъ народовъ.
Самаго важнаго, самаго главнаго результата славянскаго съѣзда надо искать -- въ самой Россіи. Величайшимъ, благимъ послѣдствіемъ посѣщенія насъ Славянами было то, что Славянскій вопросъ въ самой Россіи перешелъ въ общественное вѣдѣніе и сознаніе, изъ отвлеченнаго сталъ дѣйствительнымъ, реальнымъ, изъ области книжной спустился въ жизнь. А этого только и недоставало славянскому вопросу, чтобы сдѣлаться живою силой, перестать быть вопросомъ и стать дѣломъ. Отнынѣ онъ не есть достояніе только ученыхъ и литераторовъ или только одной школы славянофиловъ, а всего русскаго общества. Интересъ славянскій сталъ теперь близкимъ интересомъ каждаго Русскаго. Признаніе все-славянскаго братства было произнесено, и съ высоты престола (что составляетъ величайшую честь и славу нынѣшняго царствованія), и въ тѣхъ низшихъ слояхъ общества, которые доселѣ были ему совершенно чужды. Тридцать тысячъ, народа, напримѣръ, облегавшихъ павильонъ, гдѣ давался Москвою пиръ на весь міръ славянскій въ лицѣ его представителей, и привѣтствовавшихъ вынесенную къ нимъ хоругвь съ изображеніемъ Свв. Кирилла и Меѳеодія, пріобщились разомъ къ познанію своего кровнаго и духовнаго братства съ Славянами. Съ этой точки зрѣнія представляется особенно знаменательнымъ и праздникъ, данный славянскимъ гостямъ собственно московскимъ купечествомъ. Русское купеческое сословіе стоитъ по преимуществу на почвѣ практической. Оно не легко поддается обманамъ и призракамъ. Его составляютъ не мечтатели, а люди дѣла. Оно обладаетъ способностью и силою прилагать теорію къ жизни и обращать въ положительное дѣйствіе отвлеченныя умозрѣнія и вопросы. Его сочувствіе,-- если оно однажды пріобрѣтено,-- прочнѣе и надежнѣе всякаго иного сочувствія. Оно, по самому роду своихъ занятій и по своему общественному положенію, ближе къ народу чѣмъ классъ литераторовъ, чиновниковъ и вообще дворянъ. Оно искони причислялось къ земщинѣ. Здѣсь мы уже слышимъ прибой народной волны,-- за нимъ начинается уже океанъ народный. А въ Россіи только то дѣло и имѣетъ историческую будущность, которое пускаетъ корни въ народное сознаніе, которое приметъ и взложить на свои плечи Русскій народъ.
Какъ скоро Россія вся проникнется сознаніемъ своего славянскаго призванія,-- Славянскій вопросъ будетъ рѣшенъ.
Этого еще нѣтъ, но начало тому уже положено, а начало -- половина дѣла, говоритъ пословица. Безъ сознанія своего славянскаго призванія немыслимо ни правильное духовное развитіе, ни истинная національная политика для Россіи. Національность политики предполагаетъ дѣятельность соотвѣтственную интересамъ внѣшнимъ и внутреннимъ своей земли, своей народности. Но развѣ русскіе политическіе интересы могутъ быть поняты внѣ связи съ ея интересами какъ Славянской державы? Развѣ русская народность по тому самому, что она русская, не есть народность по преимуществу славянская? Развѣ возможна полнота русскаго народнаго самосознанія безъ сознанія славянскаго происхожденія, славянской стихіи русскаго народа и предлежащаго ему историческаго подвига? Чтобы вполнѣ уразумѣть русскую народность, надо понять ее не только какъ русскую, но и какъ славянскую; чтобы русская политика была вполнѣ національною, русскою, необходимо, чтобъ она была не только русскою, но и славянскою. Въ сущности тутъ нѣтъ двойства понятій, а напротивъ совершенное тождество, но сознаніе этого-то тождества и необходимо для нашего правильнаго развитія -- и государственнаго, и общественнаго, и политическаго, и духовнаго. Это сознаніе было нами утрачиваемо, но вмѣстѣ съ тѣмъ утрачивалось нами и сознаніе нашей народности, и наступалъ рядъ тѣхъ пагубныхъ блужданій, тѣхъ чудовищныхъ противународныхъ направленій въ нашей политической и общественной жизни, которыми ознаменовалъ себя послѣ реформы Петра Великаго Такъ-называемый петербургскій періодъ русской исторіи. Вмѣстѣ съ успѣхами нашего народнаго самосознанія, вмѣстѣ съ народнымъ направленіемъ въ искусствѣ и наукѣ возникла вновь и память о нашемъ славянствѣ. Вмѣстѣ съ подъемомъ русскаго народнаго духа, вмѣстѣ съ проявленіемъ его какъ силы, въ средѣ общественныхъ и политическихъ отношеній приготовилась почва и для русскаго славянскаго самосознанія въ жизни и стало возможнымъ то, о чемъ за годъ тому назадъ никто ни гадать, ни думать не смѣлъ: славянскій съѣздъ въ Москвѣ со всею его неожиданной обстановкой, со всею его непредвидѣнной знаменательностью. И ничто такъ быстро не подвигло впередъ этого славянскаго самосознанія Россіи, какъ именно случайное собраніе, по поводу этнографической выставки, представителей славянскихъ племенъ. Они явились къ намъ не какъ Чехи, Хорваты, Словаки, Сербы, но какъ Славяне,-- и благодаря нашей взаимной встрѣчѣ, мы, Русскіе, сами живѣе ощутили свои славянскія узы, свое собственное славянство. Важнѣе этого результата ничего быть не можетъ.
Да, главнѣйшая задача Славянскаго міра вся теперь въ томъ, чтобы Россія поняла себя какъ его средоточіе и познала свое славянское призваніе. Въ этомъ одномъ все. Въ этомъ вся будущность и Россіи и всѣхъ славянскихъ племенъ. Какъ Россія немыслима внѣ Славянскаго міра, ибо она есть его главнѣйшее выраженіе и вещественно и духовно, такъ и Славянскій міръ немыслимъ безъ Россіи. Вся сила Славянъ въ Россіи, вся сила Россіи -- въ ея славянствѣ. Но если и самою природой и исторіей суждено Россіи быть центромъ тягости всего Славянскаго міра, то необходимо, чтобы она была имъ и въ сознаніи. Необходимо, чтобы сама Россія вполнѣ уразумѣла тотъ долгъ, который на нее налагаетъ ея значеніе какъ представительницы Славянства, какъ носительницы славянскаго знамени,-- а однажды сознавъ этотъ долгъ, она съумѣеть и свершить его. Въ этомъ отношеніи славянскій съѣздъ далъ такой результатъ, въ сравненіи съ которымъ всѣ другіе результаты, равно какъ и всѣ прочія заботы о сдѣлкахъ и соглашеніяхъ съ Славянами -- являются второстепенными.
Силы, силы нравственной прибыло разомъ и намъ и имъ,-- и Россіи, и всему Славянству.
Пусть только Россія, повторяемъ, разовьетъ въ себѣ славянское самосознаніе,-- остальное придетъ само собою, остальное приложится.
Москва, 14-го іюля.
Мѣра долготерпѣнія переполнилась и для самыхъ покорныхъ, самыхъ безотвѣтныхъ доселѣ подданныхъ турецкаго султана, для самой миролюбивой и трудолюбивой славянской народности. Встаетъ болгарское племя. Не подъ силу наконецъ стало Болгарамъ гнуть выи въ постыдномъ турецкомъ ярмѣ, задыхаться подъ тяжелою, вѣками наслоенною толщей позора и срама. Четыреста лѣтъ рабства, разоренія, униженія,-- четыреста лѣтъ самаго дикаго произвола, самыхъ неистовыхъ истязаній вынесли и перемогли мирные земледѣліи, не измѣнивъ ни вѣрѣ, ни народности, и теперь подвиглись на послѣдній, рѣшительный бой. Конечно, еще малая только часть подъяла знамя, еще только своихъ передовыхъ, застрѣльщиковъ такъ-сказать, выслало, бѣдное оружіемъ и деньгами и воинскимъ опытомъ, привыкшее въ сельскимъ трудамъ болгарское племя,-- но все дѣло въ начинѣ, въ первыхъ жертвахъ.... Начинъ положенъ, жертвы принеслись, полилась болгарская кровь, и дрогнулъ весь шестимилліонный народъ. Возстаніе быстро распространяется. Надеждъ на успѣхъ оно, повидимому, не имѣетъ теперь пока никакихъ. Средства его скудны, ничтожны, но медлить долѣе было уже невозможно. Болгары почуяли нашествіе той исторической минуты, когда спросятся отъ каждаго славянскаго племени его права на жизнь,-- а такое право покупается только готовностью умереть, пожертвовать жизнью въ борьбѣ за свободу. До сихъ поръ подвигъ Болгаръ былъ болѣе страдательнаго, пассивнаго свойства: надо было устоять, сохраниться въ живыхъ. Подъ напоромъ жесточайшей тираніи и всевозможныхъ соблазновъ и искушеній, казалось уже совсѣмъ потухалъ въ нихъ пламень жизни и передавался лишь, какъ въ извѣстной знаменательной игрѣ "живъ-живъ курилка", отъ поколѣнія къ поколѣнію мерцающею искрой. Но искра не погасла и вспыхнула яркимъ и могучимъ огнемъ, какъ только пахнуло на пее благодатное вѣяніе русской науки. Юрій Венелинъ, Русскій изъ Руси Карпатской, докончившій свое образованіе въ Москвѣ, посланный на счетъ русской Академіи наукъ въ придунайскую область Турціи, первый (около сорока лѣтъ тому назадъ) своимъ знаменитымъ изслѣдованіемъ: "Древніе и нынѣшніе Болгаре" и своею безпредѣльною горячею любовью къ запамятованному славянскому племени (даже не попавшему въ число "дѣтей Славы" въ извѣстной поэмѣ Коллара), призвалъ Болгаръ къ возрожденію подвигомъ науки и самосознанія. На кладбищѣ Данилова монастыря, въ Москвѣ, красуется изящный бѣломраморный памятникъ, поставленный на могилѣ Венелина "благодарными за свое возрожденіе Болгарами".