Тѣ толки и заключенія, къ которымъ, въ заграничной печати, подало поводъ данцигское свиданіе Русскаго и Германскаго Императоровъ, не могли не произвесть нѣкотораго смущенія въ нашемъ обществѣ. Тѣмъ болѣе цѣнимъ мы вниманіе, оказанное въ настоящемъ случаѣ русскому общественному мнѣнію чрезъ помѣщеніе въ "Правительственномъ Вѣстникѣ" циркулярной депеши статсъ-секретаря Гирса къ дипломатическимъ представителямъ Россіи при иностранныхъ дворахъ. Эта депеша, устанавливая истинную и единственно приличную точку зрѣнія на значеніе этого "событія", должна, кажется, въ значительной степени охладить прыткую фантазію иностранныхъ публицистовъ, а въ то же время успокоить умы и въ самой Россіи. "Узы близкаго родства и преемственная дружба, соединяющія обоихъ Вѣнценосцевъ, достаточно объясняютъ побудительныя причины вызвавшія это свиданіе и характеръ его", пишетъ нашъ управляющій Министерствомъ иностранныхъ дѣлъ: читатели припомнятъ, что мы лично, сообщая въ 42 No "Руси" извѣстіе объ отъѣздѣ въ Данцигъ Государя Императора, также не допускали возможности какого-либо иного толкованія. Тѣмъ не менѣе успокоить умы и въ самой Россіи было полезно. Ибо слишкомъ памятно Россіи, къ чему привелъ ее не очень давній "тройственный союзъ", вѣнчавшійся Берлинскимъ трактатомъ,-- и ничего она такъ не боится, какъ союзовъ, обращающихъ союзника въ узника. Роль увника дружбы и плѣнника чести, т. е. даннаго слова, всегда въ этихъ международныхъ отношеніяхъ двухъ или трехъ сторонъ выпадала только на насъ,-- роль, безъ сомнѣнія, дѣлавшая честь нашему нравственному характеру, но не проницательности. Прочія договаривавшіяся съ нами стороны никогда никакихъ цѣпей дружбы и чести, по отношенію къ намъ, на себя не налагали и не несли. Не однажды приходилось Россіи, удрученной бременемъ этихъ вовсе не "цвѣточныхъ узъ", изнемогавшей отъ благодѣяній такой междоусобной дружбы, обманутой, даже не очень хитростно, въ своемъ довѣріи, вычислять предъ вчерашними друзьями всѣ свои приношенія на алтарь взаимности -- въ ущербъ ея собственнымъ интересамъ и въ пользу чужимъ,-- и... И въ концѣ концовъ снова удовлетворять ненасытнымъ алканіямъ такой притязательной и наступательной дружбы, снова, въ доказательство нашей непреклонной вѣрности и благонравности, самоотверженно отдавать въ жертву даже остаточный, послѣдній свой, кровный, въ данномъ случаѣ, интересъ... Всего этого Россія не забыла, все это болѣзненно живо въ ея сознаніи...
Этого, не забыла и Европа. Именно этою ея памятью о всемъ содѣянномъ, также очень живою, и объясняется то необычайное впечатлѣніе, которое произвело за границею посѣщеніе Русскихъ Императорохъ своего дарственнаго престарѣлаго Дѣда. "Мы-то помнимъ, во неужели Россія и ворахъ все предала забвенію, все простила?" вотъ вопросъ, который невольно задавали себѣ въ Европѣ. Увлекаясь стремленіемъ распознать внутренній смыслъ факта,-- вполнѣ естественнаго и достаточно характеризуемаго личными родственными отношеніями,-- иностранные публицисты безцеремонно выдаютъ секретные мотивы своей государственной, относительно Россіи, политики. Секреты эти, впрочемъ, никогда не были тайною для русской публики; они всегда отрицались лишь русскими дипломатами, участвовавшими въ Берлинскомъ конгрессѣ и стяжавшими себѣ лестное одобреніе главныхъ руководителей этого европейскаго противъ Россіи заговора. "Надо вѣдь вспомнить,-- разсуждаетъ одна нѣмецкая газета,-- все то униженіе, которому удалось соединенной Европѣ подвергнуть Россію въ 1878 г., ту дипломатическую побѣду, которую одержали надъ нею Германія, Англія и Австрія, послѣ ея блистательныхъ подвиговъ, послѣ ея славной, побѣдоносной войны! Вѣдь графами Андраши и Беконсфильдомъ вмѣстѣ съ княземъ Бисмаркомъ было порѣшено: вытѣснить Россію совсѣмъ прочь изъ совѣтовъ Европы, и русскіе интересы на Балканскомъ полуостровѣ замѣнить австрійскими". Это говоримъ не мы, а нѣмецкій публицистъ, озадаченный данцигскимъ свиданіемъ и задумавшійся надъ вопросомъ: слѣдуетъ ли въ этомъ свиданіи видѣть со стороны Россіи какъ бы санкцію такой, по его собственному сознанію, враждебной для Россіи "германо-австрійской политикѣ"? Онъ не рѣшается дать отвѣтъ утвердительный и скептически относится къ ликованіямъ другихъ публицистовъ, которые въ посѣщеніи Данцига умудрились усмотрѣть новое торжество для Германіи, чуть не новую блистательную побѣду, одержанную княземъ Бисмаркомъ!.. Вѣроятно менѣе всѣхъ обольщается на счетъ истиннаго смысла данцигскаго посѣщенія самъ германскій канцлеръ,-- но конечно онъ постарается извлечь изъ этого факта всю возможную для себя поливу: всѣ эти ликованія ему нужны, всѣ они направлены преимущественно -- по адресу Франціи...
Никто лучше "честнаго маклера" не знаетъ истинную цѣну услугъ оказанныхъ имъ Россіи, но нисколько не входитъ въ его разсчеты, чтобъ въ Россіи понимали ее такъ же точно и хорошо. Всѣ усилія его, послѣ Берлинскаго конгресса, были устремлены къ тому, чтобы заворожитъ боль русскаго патріотическаго чувства, чтобы отвести глаза русскому общественному мнѣнію и убѣдить русское правительство въ неизреченномъ благополучіи такого исхода нашей военной кампаніи, какъ Берлинскій трактатъ. Самою величайшею опасностью представлялась для Берлина возможность національнаго направленія русской политики -- естественный, казалось, результатъ пробужденнаго въ русскомъ обществѣ войною 1876 и 1877 г. самосознанія. Противъ этихъ двухъ "золъ" и направлены были изъ-за границы подкопы у мины, и нельзя сказать чтобъ безъ успѣха, такъ какъ Берлинскій договоръ,-- этотъ конечный плодъ такихъ страстныхъ напряженій Россіи, такихъ громадныхъ подъятыхъ ею усилій,-- самъ собою, разумѣется, много способствовалъ упадку общественнаго духа. Тогда же подняло голосъ, на время было притихшее, печальное безнародное направленіе извѣстной части нашей отечественной прессы и интеллигенціи. Всѣмъ, конечно, памятна та "свистопляска" самозаушенія и самооплеванія, которой предалась по преимуществу такъ-называемая либеральная печать вскорѣ послѣ войны. Либералы-демагоги и либералы-бюрократы даже высшаго ранга за одно осмѣивали, оплевывали и движеніе добровольцевъ, и "подъемъ народнаго духа" (истинный подъемъ, какъ бы ни старались опошлить это выраженіе!); за одно глумились надъ національными историческими побужденіями, надъ историческимъ яко-бы "призваніемъ Россіи", надъ ея "миссіею въ средѣ славянскихъ племенъ", и т. д. Все это было, конечно, на руку германо-австрійскимъ политикамъ. Нѣмецкая печать съ своей стороны, въ видѣ особеннаго доброжелательства Россіи, дѣятельно напирала на заслуги главнаго русскаго дѣятеля на Берлинскомъ конгрессѣ, графа Шувалова, особенно популярнаго въ Германіи, я рекомендовала его въ руководители русскихъ -- иностранныхъ и внутреннихъ дѣлъ. Этому желанію нѣмецкой печати князя Бисмарка не удалось однакоже совершиться, хотя, впрочемъ, они имѣли полное основаніе пребывать довольнымъ и поведеніемъ всѣхъ прочихъ русскихъ дипломатическихъ представителей за границею, и вообще образомъ дѣйствій русской внѣшней политики
Не мало, безъ сомнѣнія, содѣйствовали политическимъ видамъ нашихъ иностранныхъ "друзей" и печальныя, позорныя событія послѣднихъ лѣтъ въ нѣдрахъ самой Россіи. Проявились враги Русскаго народа или, по лѣтописному выраженію старины, "воры" въ самой Русской землѣ,-- это крайнее выраженіе русскаго "западничества", это подражательное примѣненіе въ Россіи послѣдняго олова иностраннаго западнаго радикализма, только въ обстановкѣ нѣкоторыхъ свойствъ русскаго народнаго характера, т. е. большей отваги и дерзости. Извѣстно, что отрицаніе Бога, отрицаніе души и нравственнаго закона вѣнчалось наконецъ на Западѣ, совершенно логически, какимъ-то культомъ или боготвореніемъ одичанія, вмѣстѣ съ созданіемъ цѣлой новой породы дикихъ, которыхъ всѣ идеалы сосредоточились въ истребленіи и умерщвленіи, всѣ дары духа, весь умъ и душа -- въ револьверѣ, ядѣ и динамитѣ. Это ихъ единственный "человѣческій" языкъ,-- въ этомъ для нихъ высшее проявленіе "человѣчности" и "культуры". Къ стыду нашему, первое мѣсто среди этого разряда падшаго человѣчества принадлежитъ Русскимъ. Опозоривъ нашу землю, сдѣлавъ ее въ глазахъ всего міра чуть не "притчею во языцѣхъ", они поработали, какъ подлые измѣнники, въ пользу чуждыхъ, враждебныхъ намъ политическихъ замысловъ.-- Иностранные политики не замедлили, разумѣется, эксплуатировать въ свою выгоду дѣянія нашихъ нигилистовъ-революціонеровъ, и старались всѣми способами отождествить, въ глазахъ русскаго правительства, нигилизмъ съ "славянофильствомъ" или національнымъ русскимъ направленіемъ, скомпрометтировать послѣднее предъ русскою властью. Всѣ нѣмецкія газеты неугомонно трещали на эту тему. Чѣмъ дѣятельнѣе начинала Австрія приводить въ исполненіе свои панславистическіе планы, т. е. установленіе австрійской гегемоніи среди славянскихъ племенъ, не только западныхъ, но м юго-восточныхъ или балканскихъ, тѣмъ сильнѣе и наглѣе поднимались вопли австрійскихъ и германскимъ газетъ о русскомъ "нигилистическомъ панславизмѣ", тѣмъ обильнѣе неслись предостереженія русскому правительству противъ опасности "московскаго" или попросту русскаго направленія, противъ всякаго проявленія самобытности во внутренней и внѣшней политикѣ. Онѣ находили себѣ въ этомъ послѣднемъ отношеніи нѣкоторую, конечно неожиданную, поддержку и въ той русской печати, которая съ какимъ-то наивнымъ ожесточеніемъ преслѣдуетъ въ русскомъ обществѣ всякое притязаніе на національную самобытность, и трепещетъ отъ благороднаго негодованія при одномъ этомъ словѣ!
Одновременно съ такого рода попыткой заподозрить въ глазахъ русскаго правительства всякое проявленіе русскаго народнаго духа въ политикѣ, пущены были въ ходъ изъ Германіи аргументы и другаго сорта, которые, впрочемъ, также какъ разъ совпали съ направленіемъ, преобладавшимъ въ значительной части нашего пишущаго и правящаго общества.
Не только за границею, но и у насъ д о ма, вошло въ моду представлять Россію во образѣ какого-то, если не насмерть раненаго, то тяжко-претяжко уязвленнаго, разслабленнаго инвалида, которому не то-что радѣть о своемъ достоинствѣ и славѣ, но дай Богъ развѣ кое-какъ оправиться, хоть бы и съ грѣхомъ пополамъ... Если иностранцы изображали Россію чуть не минированною вдоль и поперекъ, готовою ежеминутно взлетѣть на воздухъ и развалиться, и во всякомъ случаѣ терзаемою внутренними междоусобіями, то и русскіе публицисты, и даже сановные бюрократы, хотя, конечно, и не повторяли такихъ басней, однакоже не уступали иностранцамъ въ мрачности красокъ, которыми живописали свое отечество. Нѣтъ сомнѣнія, что большинство нашихъ газетъ и даже свѣтскихъ гостиныхъ способно не только порадовать наизлѣйшаго врага Россіи, но и привести въ уныніе каждаго легковѣрнаго, прислушивающагося въ "общественному мнѣнію" Русскаго, лишить его всякой бодрости духа, столь необходимой намъ именно въ настоящую минуту, произвести въ немъ полный упадокъ, совершенную "прострацію" нравственныхъ силъ. Нѣкоторые органы печати особенно отличались расположеніемъ и искусствомъ группировать и отражать въ себѣ исключительно одни темныя пятна русской общественной и государственной жизни, вѣроятно вслѣдствіе особеннаго устройства своего зрительнаго снаряда и органической духовной неспособности видѣть и понимать положительныя стороны нашего народнаго бытія,-- то, что, по слову поэта, "сквозитъ и тайно свѣтитъ" въ его внѣшней безурядицѣ и бѣднотѣ. Само собою разумѣется, все это сопровождалось приличными воздыханіями, которыя, впрочемъ, сильно напоминали стихи Некрасова, обращенные во время о но къ таковымъ же "обличателямъ":
И слезами покаянья
Мы разводимъ -- грязь!
Все грязь, да грязь,-- сплошная невылазная грязь. Вся Россія -- сплошная язва даже безъ несомнѣнной надежды на выздоровленіе. Положеніе -- чуть не отчаянное. Выходило, что народъ, совершившій еще недавно чудеса доблести, точно вдругъ упалъ, ослабѣлъ, изнемогъ до отреченія отъ своего тысячелѣтняго историческаго подвига и исторической дѣли, отъ единства, цѣлости и могущества своей государственной формы; что и бѣденъ онъ сталъ, я немощенъ, какъ никогда ни разу въ свое десятивѣковое бытіе; что и состояніе наше въ экономическомъ, финансовомъ, соціальномъ, нравственномъ я во всѣхъ возможныхъ отношеніяхъ таково, что какіе тамъ славянскіе интересы! куда тамъ заботиться о внѣшнемъ достоинствѣ, претендовать на австрійскія козни и еще выказывать щекотливость относительно политической чести, когда весь народъ покрытъ проказой (sic) и грозитъ заразить и насъ, "культурныхъ людей"! Нужно Россіи сидѣть смирнымъ-смирно, спустить пониже свой политическій флагъ, сносить терпѣливо всѣ щелчки и обиды, и при всякомъ новомъ извнѣ оскорбленіи приговаривать самой себѣ: "ништо тебѣ, ништо! такъ и слѣдуетъ! подѣломъ! вотъ тебѣ за "самобытность"! вотъ тебѣ за притязанія на народное самостоятельное развитіе, за то, что не дообезьяничалась до французскаго или иного заграничнаго правоваго порядка"! Гуломъ-гудѣли такія рѣчи, при безмолвіи сбывшаго молчать русскаго народа, и колоссальное недоумѣніе давило нашу могущественную власть, и марево немощи завладѣвало духомъ, и съеживалась, смирялась донельзя наша политика, утрачивая дѣйствительно вѣру въ силы народа и призваніе Россіи...
А Австрія межъ тѣмъ не переставала работать да работать, плела и раскидывала сѣти на Балканскихъ Славянъ, всасывала несчастную Сербію въ е сферу своихъ интересовъ", душила православныхъ Босняковъ и Герцеговницевъ, мутила въ Румеліи и Македонія, упраздняя всюду русское обаяніе и вліяніе... Бисмаркъ оставался доволенъ...