Какъ будто о хлѣбѣ единомъ живутъ народы! Какъ будто высшія задачи духовнаго свойства не составляютъ существеннѣйшей цѣли, ихъ бытія,-- такой цѣли, при уклоненіи отъ которой не приложатся къ нимъ и "сія вся"! И если это требованіе предъявлено человѣку, такъ равномѣрно обазательно оно и для человѣческихъ группъ или союзовъ, а тѣмъ; болѣе для великихъ всемірно-историческихъ народовъ, къ которымъ принадлежитъ и нашъ народъ, Русскій. Кому много дано, отъ того много и спросится. Чѣмъ выше и шире задача, тѣмъ большимъ трудомъ и усиліями нудится ея разрѣшеніе. И такая именно задача -- превыше и шире, мудренѣе задачъ уже рѣшенныхъ и рѣшаемыхъ другими, опередившими насъ народами -- ниспослана на долю Русскаго народа. Быть-можетъ и "недостойная призванья" по слову поэта, Россія тѣмъ не менѣе призвана къ великому, но вмѣстѣ съ тѣмъ и къ необычайно тяжкому жребію,-- ибо величіе и высота призванія налагаютъ и соразмѣрныя обязательства. Оттого-то такъ усѣянъ трудомъ и скорбями нашъ народный историческій путь; оттого-то, проживъ тысячу лѣтъ (что считается критическимъ періодомъ въ жизни народовъ, послѣ котораго они начинаютъ будто бы хилѣть и стариться), мы не только сами не чувствуемъ на себѣ старости, но и вся Европа хоромъ признаетъ нашъ народъ еще "молодымъ"!.. Извѣстный путешественникъ, авторъ замѣчательной книги о Россіи, гдѣ онъ прожилъ пять лѣтъ, Уоллесъ-Мэкензи, говаривалъ намъ, впрочемъ съ полунасмѣшкой, что, по его наблюденію, въ Россіи никто почти никогда не говоритъ о настоящемъ, а все о будущемъ: всѣ живутъ какими-то надеждами, у всѣхъ на умѣ и въ рѣчахъ -- будущее. Онъ правъ,-- и эта особенность знаменательна. Она свидѣтельствуетъ, что не только въ сознаніи нѣкоторыхъ, но и въ инстинктѣ всенародномъ живетъ чувство еще недовершеннаго призванія, о которомъ даже самое представленіе не ясно,-- и это чувство живитъ чаяніе, а чаяніе миритъ съ настоящимъ, даетъ силы его перебыть...
Но что же общаго,-- перервутъ насъ быть-можетъ съ нетерпѣніемъ,-- между всѣми этими абстрактами, мечтами -- и реальнымъ вопросомъ о нашихъ отношеніяхъ въ Болгарамъ и Сербамъ, о томъ, что предлежитъ дѣлать теперь русской дипломатіи: вопросъ этотъ стоитъ вѣдь на практической, а не на отвлеченной почвѣ?! Что общаго! Да вѣдь надо же себѣ наконецъ осмыслить нашу историческую практику въ у теченіи столѣтій? Надо же наконецъ уразумѣть внутреннее значеніе тѣхъ историческихъ теченій, которыя неудержимо влекли насъ въ Балканскому полуострову, къ Босфору, въ Константинополю,-- тѣхъ великихъ кровавыхъ битвъ, тѣхъ исполинскихъ русскихъ подвиговъ и необъятныхъ жертвъ, которыми -- именно въ виду этой цѣли -- ознаменовались для Россіи и XVIII и XIX вѣки? Не мало хлопотъ, заботъ и работъ досталось на долю и самой нашей дипломатіи! Ради чего "гибель сія бысть"? И ради чего такое дѣятельное движеніе въ этомъ направленіи началось именно послѣ того, какъ Московское государство, сложившись и окрѣпнувъ, перешло въ Царство Всероссійское и выступило на поприще всемірно-историческое? Что это? Властолюбивое влеченіе къ захвату новыхъ земель или потребность въ болѣе опредѣленныхъ, естественныхъ границахъ? Но чего-жь опредѣленнѣе и естественнѣе границы на нашемъ югѣ какъ море и большая рѣка? Вѣдь ничего подобнаго на западной границѣ ми не имѣемъ! и именно-то за Дунаемъ, на Балканскомъ полуостровѣ, мы не домогались и не пріобрѣли ни вершка земля, хотя имѣли вождей и "Задунайскихъ" и "Забалканскихъ", и два раза въ одномъ нынѣшнемъ столѣтіи подходили къ самому Константинополю! Чтоже, побуждались ми развѣ матеріальными практическими интересами? Но никакихъ такихъ, очевидной и неотложной важности матеріальныхъ интересовъ, которые бы стоили этой страшной траты людей и денегъ, даже и указать нельзя: русская-то торговля уже никакъ ихъ не требовала! Добивались ли мы единственно свободнаго выхода изъ Чернаго моря? Да для торговыхъ судовъ онъ свободенъ не менѣе чѣмъ оба выхода изъ Средиземнаго моря,-- а что касается до военнаго флота, такъ не Турція могла бы его задержать, когда онъ у насъ былъ, а Европа; постановлять же флотъ мы и не помышляли до послѣдней поры, хотя и имѣли для того времени вдоволь... Такъ что же насъ двигало наконецъ? Величавыя ли фантазіи доблестныхъ Вѣнценосцевъ, политическія мечты и самообольщенія, такъ что теперь только, по прошествіи чуть ли не полутора вѣка, мы начинаемъ догадываться, что въ нашей политикѣ относительно Славянъ и Балканскаго полуострова мы дѣйствовали якобы вопреки нашимъ "истиннымъ интересамъ", что все это не болѣе какъ рядъ печальныхъ ошибокъ, однимъ словомъ -- въ итогѣ безсмыслица, которую однакоже рокъ такъ и толкаетъ насъ, да и подтолкнетъ непрем ѣ нно -- повторить вновь?!
Такое объясненіе однородныхъ, непрестанно возобновляющихся историческихъ явленій -- очевидная несообразность. Ничего поэтому и не остается, какъ постараться понять и опредѣлить тотъ смыслъ, ту историческую идею, которая лежитъ въ ихъ основѣ, которая насъ отъ времени до времени подмываетъ, движетъ и несетъ. Именно тѣмъ и объясняются всѣ неудовлетворительные результаты нашихъ такъ-называемыхъ Восточныхъ войнъ и странные промахи нашей дипломатіи, что идея-то эта нами недостаточно сознана и усвоена, что состоимъ-то мы къ ней въ отношеніи нѣсколько страдательномъ, пассивномъ, и когда подхватитъ насъ историческое теченіе, то даемъ себя нести не умѣя управиться съ нимъ, не отдавая себѣ точнаго отчета -- куда, зачѣмъ, гдѣ остановиться, гдѣ пристать къ берегу и т. д.: словомъ -- не знаемъ чего хотѣть.
Къ несчастію, самое уже слово идея отпугиваетъ отъ себя нашу высшую дипломатическую среду (да и не ее одну), и теперь болѣе чѣмъ когда-нибудь,-- теперь, когда съ легкой будто бы руки Бисмарка, "реализмъ" въ такой модѣ! (Какъ будто вся сила Бисмарковскаго реализма не коренится именно въ его идеализмѣ soi generis,-- и не идея единой Германіи и воцаренія германизма одушевляла его практическій подвигъ?!) "Матеріальные интересы" стали, какъ извѣстно, въ послѣднее время любимымъ лозунгомъ нашей публицистики, а также и самой политики. "Славянская же идея" и вообще все что пахнетъ "славянофильствомъ" -- это horribile dictu! объ этомъ, особенно уже въ Петербургѣ, и заикаться нечего: "было-де время, испробовали ее -- и обожглись!... Нѣтъ ужь лучше безъ всякой особой идеи, а такъ, изъ простаго расчета выгодъ, да подъ общимъ европейскимъ знаменемъ "прогресса и цивилизаціи"!...
Да развѣ это знамя -- Hй знамя идеи? "Прогрессъ и цивилизація" -- въ устахъ Западной Европы, это и есть западно-европейская историческая идея. По примѣру Россіи, лепечутъ теперь, на попугайскій чадъ, этотъ кличъ и наши братья Болгары и Сербы, только-что вылупившіеся изъ яйца на историческій свѣтъ.... Но вѣдь какъ скоро рѣчь идетъ объ "интересахъ прогресса и цивилизаціи", какъ ихъ понимаетъ знаменоносецъ-Западъ,-- такъ тутъ не только эти Славяне, но и Россія -- пассъ! Тутъ и хлопотать не о чемъ! Первенство принадлежитъ, да и должно, натурально, принадлежать не кому другому, какъ самой Западной Европѣ: она здѣсь хозяйка и мастеръ,-- ей и дѣло, и власть въ руки! Она послужитъ этимъ интересамъ получше Славянъ и насъ! Въ интересѣ этихъ "интересовъ" Болгары и Сербы, сіи юные любовники "европейскаго прогресса и цивилизаціи", не только должны сами безпрекословно и добровольно, съ радостью, да не мѣшкая, предать себя руководительству и гегемоніи Австріи -- но и намъ самимъ, въ смиренномъ сознаніи ея преимуществъ и правъ какъ носительницы европейской культуры и вообще европейской идеи, подобаетъ тотчасъ убраться изъ всякой "сферы вліянія" на Балканскомъ полуостровѣ,-- да пожалуй ретироваться изъ своихъ собственныхъ западныхъ предѣловъ въ Европѣ!.. Знаменитый белгійскій писатель Лавеле, вовсе даже не отъявленный врагъ Россіи, печатаетъ теперь въ "Revue des Deux Mondes" цѣлый рядъ статей по поводу Босніи, Герцеговины и Сербіи,-- статей, въ коихъ превозносится верховенство въ этихъ странахъ Австро-Венгріи и доказывается, что она, именно она, призвана цивилизовать Славянъ, стать во главѣ ихъ, занять Константинополь и создать новую Восточную Имперію: о Россіи ни помину! А знаменитый профессоръ Рошеръ съ своей стороны авторитетно, какъ "мужъ науки", возглашаетъ, что "вся нынѣшняя Европейская Турціи станетъ будущею Новою Германіею (So Gott will, die heutige Europäische Türkei wird das neue Deutschland bilden). Западныя наши окраины, или, по крайней мѣрѣ, нѣкоторая доля ихъ давно уже въ Германіи намѣчена какъ будущее достояніе германизма,-- намѣчена и частью уже онѣмечена. Да вѣдь и борьба для насъ не равна: Австрія и Германія, не говоря о силѣ матеріальныхъ корыстныхъ побужденій, вооружены еще и историческою идеей, а мы тамъ въ Петербургѣ никакой за Россіей исторической своей идеи знать не знаемъ, вѣдать не вѣдаемъ, да и не хотимъ ни знать, ни вѣдать: мы -- безъ идеи, да еще съ невольнымъ привычнымъ уваженіемъ въ чужой, ихъ же собственной, враждебной намъ идеѣ! Кто же сильнѣе?
Вотъ до какого логическаго абсурда -- не только въ теоріи, но вѣдь даже и на практикѣ, можетъ довести, отчасти уже доводитъ, и насъ и Славянъ это поклоненіе европеизму,-- ]эта наша роковая безъидейность и въ обществѣ, и въ правящей средѣ! Отреченіе отъ своего собственнаго призванія,-- сознательное или безсознательное, изъ душевной ли подлости и лакейскаго чувства предъ Западной Европой, или по невѣдѣнію,-- это вѣдь отреченіе отъ самихъ себя, отъ правъ на существованіе какъ всемірно-историческаго народа, это -- самоубійство!
Къ счастію, не въ одномъ Петербургѣ и не въ одной "интеллигенціи" Россія, а есть въ ней 80%# населенія, которыхъ своеобразный національной духъ еще не упраздненъ европейскою цивилизаціей, въ которыхъ наша народность, со всѣми ея началами, еще пребываетъ на степени стихіи, и какъ стихія выступаетъ порой въ исторіи, непонятная, почти недоступная сознанію мудрецовъ правящаго сверхнароднаго слоя, но увлекающая и ихъ, иногда даже противъ воли, въ историческое дѣйствіе своимъ неудержимымъ стремленіемъ. Тамъ и живетъ русская историческая идея -- какъ духовный народный инстинктъ. Впрочемъ, этотъ же инстинктъ,-- хотя и въ болѣе слабой степени, хотя иногда какъ неотвязное противорѣчіе,-- сказывается и въ жизни тѣхъ единицъ изъ образованныхъ классовъ, которыя не вполнѣ отрѣшились духомъ и бытомъ отъ своей народности или отъ того элемента, коимъ по преимуществу и существенно эта народность опредѣляется -- православной вѣры. Она же, эта идея, проявляется иногда и въ художественнымъ откровеніяхъ нашихъ писателей, также и въ другихъ отрасляхъ искусства; она наконецъ начинаетъ возводиться, въ нынѣшнемъ столѣтіи, и въ сознаніе, благодаря усиліямъ многихъ мыслителей,-- но какъ еще слабо оно, это народное самосознаніе, въ нашемъ обществѣ -- о томъ уже упомянули мы въ началѣ статьи!
Что же такое эта е русская идея?" Въ томъ ли назначеніе Россіи, чтобъ въ области развитія человѣчества явить міру культурный контрастъ Западной Европѣ? Это опредѣленіе было бы неточно. Восколько въ послѣдней жива и дѣйственна чистая истина христіанская, востолько нѣтъ мѣста контрасту съ нею и для Россіи; но Россія, дѣйствительно, самою духовною природою своею противорѣчитъ всей той неправдѣ, которую унаслѣдовала Европа отъ языческаго міра (преимущественно Рима), которую развила и внесла въ свою культуру и цивилизацію. Правильнѣе сказать: Россія призвана явить новый культурный историческій типъ, который примиритъ въ себѣ и Востокъ и Западъ на основѣ православно-славянской. Это было сказано и прежде насъ -- Хомяковымъ, K. С. Аксаковымъ, И. В. Кирѣевскимъ и другими въ позднѣйшее время (напримѣръ Н. Я. Данилевскимъ). Это утверждаемъ и мы. Существеннѣйшимъ содержаніемъ русскаго національнаго типа есть безъ сомнѣнія христіанство, исповѣдуемое въ его самомъ чистомъ вѣроученіи и образѣ,-- исповѣдуемое Православною Вселенскою Церковью. Само собою разумѣется, что идея христіанства сама по себѣ безконечно шире всякой національности и не есть историческая или временная въ тѣсномъ смыслѣ,-- она вѣчная и всемірная. Но воплощаясь на землѣ во времени и явленіи, она выражаетъ себя и дѣйствуетъ въ преобразуемомъ ею историческомъ человѣчествѣ посредствомъ національныхъ индивидуальностей, которыя избираетъ своими орудіями или сосудами. Никогда не вмѣщается и не выражается она, въ каждой изъ нихъ отдѣльно, вполнѣ. Въ единичной душѣ человѣческой можетъ обрѣтаться въ полнотѣ своего внутренняго значенія царство Божіе ("царство Божіе внутрь васъ есть"), но исторія человѣчества въ смыслѣ христіанскомъ опредѣляется изрѣченіями: "подобно есть царство Божіе зерну горушну", которое растетъ медленно и постепенно, пока наконецъ не осѣнитъ землю широко тѣнистымъ древомъ,-- и другое: "подобно есть царствіе Божіе квасу", т. е. дрожжамъ, которыми заквашено тѣсто -- "дондеже вскиснетъ". Этими изрѣченіями указывается на предопредѣленный процессъ созиданія царства Божія въ человѣчествѣ. Мы вовсе не думаемъ, что судьбы міра заканчиваются Россіей и что она одна призвана воплотить царство Божіе на землѣ! Далеко нѣтъ! Мы вѣримъ, что и "изъ камней можетъ Ботъ воздвигнуть сыновей Аврааму". Но изо всѣхъ выдвинувшихся на историческую очередь національныхъ индивидуальностей православная Россія представляется (не думаемъ, (чтобъ мы обольщались) наиболѣе пока широкимъ историческимъ сосудомъ для вмѣщенія въ наибольшей полнотѣ жизненной христіанской истины. Это не есть "византизмъ"", "который K. Н. Леонтьевъ, напримѣръ, считаетъ основою (культурнаго типа Россіи. "Византизмъ" какъ явленіе историческое -- носитъ на себѣ и печать односторонности, уже отжившей. Онъ призванъ къ очищенію въ русскомъ горнилѣ: все что было и есть истиннаго и вѣчнаго въ византизмѣ, то восприняла въ себя конечно и Россія, изъ Византіи озаренная свѣтомъ вѣры; но все, что въ немъ было временнаго и національно-односторонняго, должно раствориться, исчезнуть въ большей многосторонности и широтѣ русскаго духа. Подобно тому, какъ по извѣстному изрѣченію церковнаго писателя" "душа человѣческая родится христіанскою",-- такъ и про душу Русскаго народа (или тѣхъ разновидностей Славянскаго племени, которыя назвались Русью) можно бы сказать, что въ ней, въ ея природѣ, въ бытѣ народномъ съ его общинами и, было полное предрасположеніе къ христіанству еще въ язычествѣ. Оттого-то и приняла Русь христіанство съ такою, сравнительно, легкостью, какъ младенецъ, и прозвалась вскорѣ "Святою", т. е. освященною черезъ вѣру: это не самопревознесеніе, а лишь означеніе своего идеала. Оттого-то, крестившись, Русскій народъ предпочелъ въ своей внутренней жизни именованіе христіанина всякому другому, племенному,-- именованіе и опредѣленіе вмѣстѣ: "христіане" (крестьяне) и "православные". Оттого-то, по выраженію K. С. Аксакова, въ Русскомъ народѣ "національное самоопредѣленіе совпало съ высшимъ опредѣленіемъ общечеловѣческимъ".
Здѣсь не мѣсто и не время входить во всѣ особенности, по преимуществу нравственныя, культурнаго типа, который предназначено явить Россіи и который обозначается съ самаго начала, проступаетъ и во все теченіе его исторіи. Скажемъ вкратцѣ, что для Русскаго народа государственность не есть высшее и конечное выраженіе истины, а только необходимый, временный компромисъ съ истиною, вынуждаемый условіями земнаго существованія -- государство не есть само по себѣ цѣль и идеалъ бытія, а лишь средство бытія; что всякого внѣшняго закона, всякой такъ-называемой юридической правды выше для Русскаго народа истина нравственная,-- что поверхъ "праваго порядка" онъ поставилъ живую человѣческую, христіанствомъ просвѣщенную совѣсть,-- что онъ врагъ всего условнаго, внѣшняго и пуще всего дорожитъ внутреннею духовною,-- вѣрою въ Бога опредѣляемою свободой... Высокій историческій жребій, сужденный, по милости Божіей, Россіи, есть въ то же время и, страшно тягостный подвигъ, всякое уклоненіе отъ него, всякое отступленіе отъ нравственнаго закона взыскивается съ нея строже, сказывается чувствительнѣйшимъ для нея вредомъ и болѣзнями, чѣмъ въ жизни другихъ народовъ. Не похвальба эти наши слова. "Всякой мерзости полна наша земля" -- скажемъ съ Хомяковымъ, но ея призваніе,-- котораго можетъ-быть она (не дай Богъ!) явится и недостойною,-- призваніе это отрицаемо быть не можетъ. Великія силы на добро даны ей Богомъ. Гнусно подчасъ на нашей Русской землѣ,-- въ невѣжествѣ, лѣни душевной и умственной, въ развратѣ и кривдѣ коснѣетъ народъ; но бываютъ за то историческія мгновенія, когда эта земля, вдругъ, всѣмъ народомъ, какъ бы поднимается до небесъ, выростаетъ до такой высоты и красоты нравственной, досягаетъ такихъ вершинъ самоотверженія и любви, что міръ въ изумленіи дивится и содрагается,-- не постигая внутренняго смысла такого явленія, такой безкорыстной траты силъ!...
"Славянской идеи нѣтъ, есть лишь русская идея" сказалъ недавно, въ назиданіе "интеллигентнымъ" Болгарамъ, Петрановичъ -- умный Сербъ, подвизавшійся всю жизнь въ Черногоріи и Босніи, въ борьбѣ съ Турками и Швабами или Австрійцами, и изгнанный наконецъ изъ королевства Сербскаго, въ которомъ настоящая власть предалась и продалась этимъ Швабамъ, Его слова требуютъ оговорки: "а русскій языкъ и словенескъ одно есть", изрекла наша лѣтопись, еще въ началѣ русской исторіи -- и потому "русская идея" есть въ то же время и "идея славянская". Но Петрановичъ вполнѣ правъ въ томъ, что Россія -- по численности своего Славянскаго народа, по долголѣтію своего историческаго бытія, по своему богатому и тяжкому историческому и духовному опыту, есть по преимуществу носительница этой идеи, которая есть вмѣстѣ и идея Славянскаго братства. Ея положеніе въ семьѣ славянской -- положеніе старшаго брата между братьевъ. Ея удѣлъ, какъ выразился Тютчевъ еще 55 лѣтъ назадъ: