Всѣ внутренніе, домашніе интересы заслонены теперь событіями на Балканскомъ полуостровѣ. Съ лихорадочнымъ вниманіемъ слѣдитъ за ними Россія. Да и можетъ ли быть иначе? Слишкомъ тѣсно связаны они съ историческимъ существомъ нашего отечества; слишкомъ уже роковыми послѣдствіями сказывается для самой нашей внутренней жизни,-- во всѣхъ смыслахъ и отношеніяхъ, матеріальныхъ и нравственныхъ,-- всякое пренебреженіе къ народно-историческихъ задачамъ русской державы, всякій малѣйшій ущербъ ея достоинству, значенію и положенію въ семьѣ государствъ и народовъ. У насъ же въ Петербургѣ упорно коснѣютъ въ непониманіи той живой органической связи, въ какой состоятъ между собою политика внѣшняя и внутренняя; даже наивно воображаютъ, что можно одновременно стоять на двухъ путяхъ: антинаціональномъ въ области внѣшней политики и національномъ -- въ области внутренней! Петербургскимъ чиновникамъ кажется, что это два разныя "вѣдомства":, министерство иностранныхъ дѣлъ само по себѣ, а министерства финансовъ и внутреннихъ дѣлъ тоже сами по себѣ, и ничего общаго съ первымъ, кромѣ предусмотрѣнныхъ въ Сводѣ Законовъ случаевъ, имѣть не должны и не имѣютъ. Всякое ревнивое отношеніе къ національному интересу и достоинству внѣ предѣловъ Россіи -- петербургская канцелярія немедленно готова обозвать, да и обзываетъ, излишествомъ національнаго самолюбія, "шовинизмомъ", полагая вѣроятно, что уронъ чести въ международныхъ отношеніяхъ не мѣшаетъ, чуть ли даже не помогаетъ съ избыткомъ -- подъему духа внутри страны! Какъ будто международное значеніе, величіе и мощь государства не сильнѣе во сто разъ содѣйствуетъ прочности государственнаго кредита, выгодности коммерческихъ трактатовъ, открытію новыхъ рынковъ и той духовной бодрости населенія, безъ которой даже матеріальное, экономическое его преуспѣяніе немыслимо! Да и о единомъ ли хлѣбѣ живутъ народы? Развѣ и независимо отъ интересовъ матеріальнаго благосостоянія, нѣтъ у великаго историческаго народа своихъ особыхъ стремленій, своего особаго призванія въ мірѣ, которое тѣсно связано съ существомъ его духа, въ которомъ весь смыслъ его историческаго бытія, и не служить которому было бы для него позорнымъ самоотреченіемъ и отступничествомъ? Какой жизни духа, какой зиждительной дѣятельности ожидать отъ человѣка, который удрученъ сознаніемъ постыднаго дѣда; который далъ себя заушить, оплевать, ограбить, одурачить -- не но недостатку внѣшней силы и средствъ, а по малодушію, по духовной дряблости, невѣжеству и умственной лѣни? Еще недавно, вновь и вновь разъясняла "Русь" деморализующее воздѣйствіе Берлинскаго трактата на русскую жизнь, и ея слова были встрѣчены чуть не усмѣшкой,-- даже такими отзывами: "опять старая пѣсня! Пора бы ужь и позабыть о Берлинсхомъ трактатѣ! кто-жь теперь о немъ вспоминаетъ?" (и это какъ разъ наканунѣ Филиппопольскаго переворота, когда онъ самъ себя, къ удивленію русскихъ политиковъ, напомнилъ!) Берлинскій трактатъ -- говорили мы -- это нравственное паденіе Россіи какъ государства и непосредственнымъ его результатомъ было поникновеніе общаго, духа, совершенное ослабленіе довѣрія въ властвующему Петербургу,-- что въ такой странѣ, гдѣ правительство -- чуть не главный двигатель общественной жизни, тотчасъ же отражается на всѣхъ отправленіямъ государственнаго и народнаго организма, даже на экономическомъ его положеніи....
И вотъ теперь, наше своеобразное политическое искусство ухитрилось довести русское дѣло до того, что этотъ же самый Берлинскій трактатъ сталъ намъ милъ и дорогъ; что мы цѣпляемся за него какъ за якорь спасенія; только въ немъ, по мнѣнію русскихъ дипломатовъ, вся наша опора,-- а то не вышло бы хуже! Роли перемѣнились: мы, для которыхъ въ свое время Берлинскій трактатъ былъ заушеніемъ, мы же теперь отстаиваемъ, находимъ себя вынужденными отстаивать его цѣлость и нерушимость,-- а державы, тѣ самыя, которыя его намъ на зло навязали, которыя именно и измыслили наиобиднѣйшія для насъ его статья, онѣ же теперь и посягаютъ, съ развязностью хозяевъ, на твореніе собственныхъ рукъ, подсмѣиваются надъ его святостью какъ международнаго договора! Онѣ желаютъ отмѣны, мы же хотѣли бы сохраненія этихъ оскорбительныхъ для насъ статей -- на томъ, вѣроятно, основаніи, что по смиренію нашему мы держимся обратнаго смысла пословицы, а именно: что отъ худа худа не ищутъ, и худо вѣдомое лучше худа невѣдомаго; добро же -- не про насъ!...
Да, очевидно, вопросы величайшей важности ставятся теперь судьбою на историческую очередь и призываютъ нашу дипломатію къ отвѣту. Удастся ли ей, въ виду столькихъ неблагопріятныхъ повидимому для насъ условій, снять ихъ съ очереди, отложить разрѣшеніе ихъ до болѣе удобнаго времени? Едва ли. Было бы, конечно, желательно, чтобъ исторія въ своемъ поступательномъ движеніи справлялась, прежде всего, у нашей петербургской канцеляріи о степени нашей приготовленности; спросилась бы напередъ и у министра финансовъ, и у министра военнаго, и у министра морскаго: въ какомъ-де положеніи наши финансы, ваши военныя и морскія силы, и только удостовѣряй въ удовлетворительномъ ихъ состояніи приступала бы къ дѣлу Но въ томъ-то и бѣда, что исторія такихъ справокъ не наводитъ, а дѣйствуетъ по своимъ собственнымъ законамъ, предоставляя мудрымъ правительствамъ ихъ угадывать, провидѣть и соображаться съ ними заблаговременно. Кто же виноватъ въ томъ, что мы всегда одни не готовы, а другіе оказываются готовыми? Кто же виноватъ въ томъ, что мы, даже возвративъ себѣ право на сооруженіе военнаго флота въ Черномъ морѣ, цѣлыхъ двѣнадцать лѣтъ бездѣйствовали,-- и кто же поручится въ томъ, что даже и при отстрочкѣ рѣшенія Восточнаго вопроса -- мы къ новому сроку будемъ непремѣнно готовы? Да и отъ внѣшней ли готовности одной зависитъ успѣхъ иди неуспѣхъ дипломатическихъ битвъ? Едва ли не важнѣе боевой готовности -- готовность мысли, умѣющей взвѣсить всѣ случайности, оцѣнивать съ возможною точностью положеніе дѣлъ и на основаніи реальныхъ данныхъ опредѣлять заранѣе планъ своихъ политическихъ дѣйствій. Никого такъ не вастигъ врасплохъ переворотъ въ Филиппополѣ, какъ нашу дипломатію, хотя ужь конечно не требовалось особенной мудрости чтобы его предвидѣть, хотя поползновенія къ нему обнаруживались и прежде, ни для кого не были тайной, особенно же для русскаго консульства; хотя нашей дипломатіи лучше чѣмъ кому либо было извѣстно, что ничего нѣтъ легче такого переворота, что противодѣйствія ему внутри самой страны нѣтъ и быть не можетъ,-- что Румелія кишитъ горячими головами и всякими агитаторами. Полковникъ румелійской милиціи Чичаговъ, какъ намъ пишутъ изъ Болгаріи, еще два мѣсяца назадъ доносилъ по начальству о признакахъ заговора и о малой надежности милиціи въ случаѣ переворота,-- и ему, по сношеніи съ министерствомъ иностранныхъ дѣлъ, отвѣчали: напрасно изволите безпокоиться!... А казалось бы, почему же и не поломать себѣ заранѣе голову надъ вопросомъ: какъ же однако быть, еслибы такой казусъ произошелъ? Но мы обнадежились предположеніемъ, что безъ нашего спроса въ перевороту не приступятъ и почили на томъ -- предпочитая не трудить себѣ головы понапрасну. Переворота, можетъ-быть, не ожидала къ 6-му сентября и Австрія, но ее событія, очевидно, врасплохъ не застали: она знаетъ, чего ей хотѣть, къ чему стремиться, и въ виду своей цѣли стоитъ готовая ко всякой случайности, не истощаясь въ е жалкихъ словахъ" по примѣру нашей дипломатіи. Именно,-- какъ доходятъ до насъ слухи,-- "жалкими словами", за недостаткомъ мысли, и пробавляется въ настоящую минуту дипломатія въ Петербургѣ. Только плачется и негодуетъ она теперь -- не на свою оплошность и несостоятельность, о нѣтъ, а на... исторію, т. е. на минувшіе историческіе факты! Виною-де все эта война 1877 года,-- совсѣмъ-то она была и не кстати! виною -- этотъ наплывъ добровольцевъ въ Сербію въ 1876 г., эти Славянскіе комитеты, Московскій особенно, и т. д. Негодованіе, можно бы замѣтить нашимъ дипломатамъ, во всякомъ случаѣ позднее и праздное, но оно краснорѣчиво само по себѣ и многое объясняетъ. Оно объясняетъ возможность Берлинскаго трактата послѣ нашихъ блистательнѣйшихъ побѣдъ и заставляетъ вѣрить тому оправданію дѣйствій князя Бисмарка на конгрессѣ, которое, въ виду возводимыхъ на него въ Россіи (между прочимъ -- самими дипломатами) обвиненій, напечатано было въ оффиціозной "Сѣверо-Германской Всеобщей Газетѣ": не канцлера, а дипломатовъ своихъ,-- гласитъ это оправданіе,-- должна за трактатъ обвинять Россія, ибо они не предъявили съ твердостью ни одного требованія, которое бы не было конгрессомъ, по настоянію канцлера, уважено; иныхъ же требованій, которыхъ бы естественно было отъ нихъ ожидать, русскіе дипломаты или вовсе не предъявляли, или же, когда и предъявляли, то не отстаивали ихъ, тотчасъ отступались отъ нихъ и сами... Оно, это ретроспективное негодованіе, свидѣтельствуетъ также и о томъ, какимъ пигмеемъ мысли и духа является наша дипломатія вмѣстѣ со всею правительствующею россійскою канцеляріей -- рядомъ съ родною страной, когда она, въ великія мгновенія своего бытія, выступаетъ на подвигъ какъ Россія народная и историческая,-- и какимъ титаномъ является этотъ самый пигмей въ дѣлѣ искаженія, размельчанія, опошленія и окончательнаго разрушенія всѣхъ результатовъ ея творчества, жертвъ и усилій, ея великихъ историческихъ подвиговъ!...
Другое, въ настоящую трагическую пору, занятіе нашихъ дипломатовъ, это -- бранить Болгарскаго князя Баттенберга, Каравелова, да и всѣхъ Болгаръ, и на нихъ валить всю вину за тѣ затрудненія, въ которыхъ дипломатія наша теперь очутилась. Это занятіе, впрочемъ, не ограничивается словами, но вдохновляетъ, повидимому (по крайней мѣрѣ на первыхъ порахъ), и самый нашъ дипломатическій образъ дѣйствій. Трудно предсказать, какъ опредѣлится онъ окончательно, по возвращеніи нашего министра иностранныхъ дѣлъ изъ Копенгагена, но несомнѣнно, что въ петербургскихъ дипломатическихъ кругахъ, равно какъ (къ ихъ утѣшенію) и въ нѣкоторыхъ нашихъ серіозныхъ политическихъ газетахъ, господствовало до сихъ поръ одно чувство и одно желаніе: какъ бы выместить на Болгарахъ и Болгаріи всю свою злобу за ихъ самовольный и дерзкій поступокъ. Мы съ своей стороны не питали никогда симпатій ни къ князю лично, ни тѣмъ менѣе къ Каравелову и его радикальной партіи, да и вообще ни въ какой изъ болгарскихъ партій; о болгарской "интеллигенціи" мы уже высказали наше мнѣніе, что за рѣдкими исключеніями, она -- грубый, съ примѣсью большей дикости, сколокъ съ русской же доморощенной радикальной интеллигенціи, созданной у насъ общественнымъ воспитаніемъ 60-хъ и 70-хъ годовъ. Своими болѣзнями болгарское общество обязано преимущественно русскому. На Россіи же лежитъ обязанность и преподать имъ лѣченіе, но въ настоящую минуту эти заботы по меньшей мѣрѣ не своевременны! Дѣло идетъ уже не о Каравеловѣ съ компаніей, а о созданной нами Болгаріи. И какъ о Россіи только лишь фальшивое понятіе составилъ бы тотъ, кто бы судилъ о ней, объ ея народѣ -- по нашей такъ-называемой "либеральной", не говоря уже о нигилистической, интеллигенціи, такъ и въ Болгаріи есть здравомыслящій народъ, православный, ничего общаго съ своею "интеллигенціей)" неимѣющій, искренно преданный и неизмѣнно благодарный своей избавительницѣ Россіи. Далѣе: мы вполнѣ признаемъ личную вину предъ Россіей болгарскаго правительства и вообще всѣхъ авторовъ учиненнаго намъ сюрприза. Нельзя же,-- повторимъ слова сказанныя въ "Руси" по адресу Болгаръ,-- "нахрапомъ эксплуатировать симпатіи Россіи въ Болгаріи!" Тѣмъ не мѣнѣе, все это лишь домашніе, личные, случайные счеты, которые Россія всегда успѣетъ свести, и которые не могутъ ни въ чемъ измѣнить силу ея собственныхъ счетовъ съ исторіей, ея собственныхъ нравственныхъ обязательствъ, не только относительно Славянскаго, нуждающагося въ ея защитѣ племени, но и Россіи самой, какъ великой, могущественной Славянской державы. Изъ-за гнѣва, хотя бы и праваго, на принца Баттенберга и Петка Каравелова забывать о высшихъ русскихъ задачахъ, о нашемъ народно-историческомъ призваніи, слѣдовательно о служеніи нашимъ собственнымъ интересамъ -- не мелочно ли это? совмѣстно ли это съ достоинствомъ Россіи? Приличнѣе было бы, кажется, извлечь изъ всего этого событія нѣкій для себя урокъ и задуматься надъ вопросомъ: въ какой же, однако, мѣрѣ годенъ тотъ status quo, сохраненіе котораго составляло и составляетъ до сихъ поръ базисъ нашей политики? Можно ли опираться вообще (не только почить!) на основахъ Берлинскаго трактата, считавшагося когда-то нахальнымъ нарушеніемъ честнаго здраваго смысла, посягательствомъ на законные интересы Россіи и Славянства, а теперь ставшаго для насъ чуть не словомъ премудрости, залогомъ мира, равновѣсія и благоденствія? Что-жъ это за прочное сооруженіе такое, коли вотъ пришелъ мальчикъ, ткнулъ его мизинцемъ,-- и все разсыпалось въ прахъ, и нашъ покой улетѣлъ, и весь міръ въ тревогѣ?! Ибо филиппопольскій переворотъ совершенъ именно такимъ образомъ, какою-то игрушечною, опереточною революціей,-- почти въ присутствіи зрителей-дипломатическихъ агентовъ. Значитъ: гдѣ тонко, тамъ и рвется, а гдѣ гнило, такъ и подавно. И вѣдь мы лучше всякого другаго понимали въ свое время, что эти основы гнилы, въ этой самой гнилости и полагали свои надежды на будущее! Вольно же было потомъ все это забыть,-- мало того: на эти самыя основы опереть зданіе нашей политики и ласкать еще себя пріятной надеждой, что онѣ простоятъ до тѣхъ поръ, пока мы заблагоразсудимъ обмѣнить ихъ на новыя! Вѣдь филиппопольскій переворотъ могъ совершиться не сегодня, такъ завтра, не Петкомъ, такъ Райкомъ или инымъ кѣмъ!..
Основы гнилы,-- это уже сознали давно и сами главные виновники Берлинскаго трактата (какъ разъ въ ту минуту, какъ мы стали это позыбывать). Прежде всего сознала ихъ гнилость сама Австрія; она же первая и стала подъ трактатъ подкапываться и, въ виду его неминуемаго скораго паденія, принимать заблаговременно свои мѣры. Если же теперь,-- именно по такому инциденту, который, по общему признанію, ближе всего касается Россіи,-- рѣшено будетъ (и по ея же настоянію) возстановленіе status quo ante, хотя бы и съ нѣкоторымъ измѣненіемъ, въ родѣ возложенія на князя Болгаріи обязанностей званія румеліотскаго генералъ-губернатора,-- если, однимъ словомъ, послѣдуетъ новая санкція Берлинскаго трактата, то развѣ послѣдній, въ своемъ заштопанномъ видѣ, станетъ отъ этого крѣпче? Положимъ, что "державамъ" удалось бы въ настоящее время обуздать порывы самихъ правительствъ Сербіи и Греціи (въ чемъ ми положительно сомнѣваемся), но кому же не ясно, что тотчасъ же -- вслѣдъ га тѣмъ, какъ державы обмѣнятся поздравленіями съ благополучной развязкой настоящихъ затрудненій,-- этотъ самый трактатъ прорвется въ другихъ мѣстахъ: вспыхнетъ пожаръ въ Македоніи, разгорится пламенемъ вѣчно тлѣющій огонь въ средѣ Албанцевъ!... Что же останется тогда дѣлать Европѣ? Прежде всего потребуется потушить пожаръ или прекратить рѣзню,-- и кому же другому можетъ выпасть эта роль тушильщика и умиротворителя враждующихъ между собою и съ Турціей племенъ, какъ не той державѣ, у которой войска уже и стоятъ на готовѣ въ самой срединѣ Балканскаго полуострова? Вѣдь можно, пожалуй, и вновь, съ тѣмъ же лицемѣріемъ, даже не возбуждая вопроса о новомъ расчлененіи Турціи, снабдить Австрію такимъ же мандатомъ отъ имени Европы, каковой былъ ей торжественно данъ относительно Босніи и Герцеговины.
Но невозможно даже и предположить, чтобы "державамъ" удалось принудить правительства Сербіи и Греціи въ демобилизаціи своихъ армій, къ попятному шагу назадъ въ своей національной политикѣ. Не говоримъ уже о томъ, что въ искренность подобнаго давленія на Сербію и Грецію со стороны Англіи и Австріи даже трудно и вѣрить,-- едвали, греческое и особенно сербское правительства сладили бы въ настоящую минуту съ возбужденіемъ народнымъ страстей у себя дома. Для короля Милана, это даже вопросъ личный -- о сохраненіи сербской короны. Единственный для него исходъ, въ виду народной всеобщей къ нему ненависти, и именно вслѣдствіе его корыстной австрофильской политики, это -- сочетаніе такого его австрофильства, такой настоящей его зависимости отъ австрійской власти, съ политикою "національною", т. е. съ перспективою увеличенія сербской государственной территоріи. Для Австріи это не безвыгодно. Увеличенная сербская территорія не выскочитъ изъ "сферы австрійскаго вліянія", а только ее расширитъ; напротивъ явное или тайное пособничество Сербіи со стороны Австріи, теперь ненавистной сербской народной массѣ, дастъ австрійскому имени популярность и примиритъ Сербовъ. съ ея вліяніемъ и протекторатомъ. Едвали возможно и сомнѣваться въ томъ, что и въ настоящую минуту все совершающееся въ Сербіи совершается не иначе какъ съ соизволенія и даже при помощи Австріи: она же, какъ видно изъ газетъ, помогла королю Милану и въ заключеніи новаго займа въ Вѣнѣ! Отношенія его къ Вѣнѣ таковы, что никакой шагъ для него немыслимъ безъ соглашенія съ нею. Вотъ почему и нельзя повѣрить, чтобъ Австрія искренно стояла за сохраненіе Берлинскаго трактата: слишкомъ уже на руку ей весь этотъ настоящій оборотъ дѣлъ! Если же на конференціи пословъ Берлинскій трактатъ будетъ подтвержденъ всѣми державами снова, то конечно съ самообманомъ для насъ и съ сознательнымъ обманомъ со стороны прочихъ участниковъ,-- такъ какъ тотчасъ же за подтвержденіемъ послѣдуютъ тамъ и сямъ, повидимому самовольныя, въ сущности же тайно подстрекаемыя его нарушенія.
Всего цѣлесообразнѣе, конечно, было бы приступить теперь же, съ полною откровенностью, къ пересмотру Берлинскаго трактата и къ новому расчлененію Турціи (при этомъ Россія могла бы предъявить и свои притязанія), чѣмъ, заштопавъ теперь Берлинскій трактатъ, допустить всл ѣ дъ зат ѣ мъ, в олей-неволей, фактическое ея расчлененіе. Послѣднее во всякомъ случаѣ произойдетъ, и вскорѣ, если не въ видѣ расчлененія формальнаго, "присужденнаго", то въ видѣ "совершившихся фактовъ" или австрійской оккупаціи на манеръ той оккупаціи двухъ провинцій, которая даже оффиціально признается въ Европѣ чуть ли не залогомъ европейскаго мира и равновѣсія!!
Пора же наконецъ русской дипломатіи убѣдиться въ томъ, что все что ни творится въ Европѣ есть не болѣе какъ заговоръ противъ насъ, противъ естественнаго нравственнаго и политическаго вліянія Россіи на Балканскомъ полуостровѣ, противъ ея законнѣйшихъ правъ, притязаній и интересовъ. Выступая въ роли защитницы Берлинскаго трактата и созданнаго имъ status quo, Россія даже въ случаѣ успѣха защиты, трактата не сохранитъ, а только передастъ свою политическую роль на полуостровѣ -- Австро-Венгріи...
Если же однако, какимъ-нибудь дипломатическимъ маневромъ, результатъ конференціи въ самомъ дѣлѣ ограничился бы на первое время лишь возстановленіемъ status quo съ небольшимъ измѣненіемъ, въ видѣ, напримѣръ личной уніи обѣихъ частей Болгаріи въ особѣ князя и т. п., то почему бы Россіи не принять на себя гарантіи спокойствія и мира въ Болгаріи и на этомъ основаніи выговорить себѣ у Турціи право: теперь же ввести нѣкоторую часть своихъ войскъ въ Варну? Появленіе ихъ было бы встрѣчено Болгарскимъ народомъ съ восторгомъ -- въ этомъ никакого сомнѣнія быть не можетъ. Это было бы полезно въ виду имѣющихъ неминуемо послѣдовать равныхъ случайностей, разныхъ новыхъ попытокъ турецкаго расчлененія,-- полезно уже потому, что подаривъ Добруджу Румыніи, мы сами себѣ отрѣзали прямое сухопутное сообщеніе съ Балканскимъ полуостровомъ. Это было бы полезно и для Болгаріи, да и для всѣхъ Славянскихъ племенъ -- для сохраненія нашей съ ними связи въ будущемъ. Ибо все, что выгодно и полезно для Россіи, выгодно и полезно для всего Славянства; что служитъ къ ея укрѣпленію силѣ и славѣ, то служитъ къ созиданію, къ укрѣпленію, силѣ и славѣ всего Славянскаго міра...
Москва, 5 октября.