"Переклюкала мя еси, Ольга!" отвѣчалъ смиренно, по сказанію лѣтописи, Византійскій Императоръ русской Великой Княгинѣ, разстроившей его, впрочемъ не важные, замыслы своею мудростью. "Переклюкала мя еси, Европа!" могла бы съ полнымъ основаніемъ (но по важности дѣла не просто со смиреніемъ, а хоть зардѣвшись стыдомъ) воскликнуть теперь и русская дипломатія. "Переклюкала" насъ Австрія, "переклюкала" Германія, "переклюкала" Англія! Кому не удавалось насъ переклюкать!... Впрочемъ, съ нашей стороны едвали даже и бываетъ какое-либо состязаніе въ планахъ, ясно сознанныхъ, на извѣстную даль времени расчитанныхъ, съ политическими планами дѣйствій иностранныхъ державъ. У нашихъ дипломатовъ въ превеликомъ почетѣ икая программа -- бездѣйствія, отсрочекъ, да вѣры -- въ союзниковъ или даже въ "концертъ Европы". Наши оффиціозные дипломатическіе органы даже хвастаютъ именно тѣмъ, что "Россія никакихъ видовъ никуда не простираетъ", а что касается издающагося на счетъ Министерства иностранныхъ дѣлъ французскаго "Петербургскаго Журнала",-- такъ тотъ почти буквально, но притомъ съ полнымъ чистосердечіемъ, повторяетъ за русскую дипломатію, предъ лицомъ всей европейской публики, слова Гоголева городничаго: "вѣрите ли, даже когда ложишься спать, все думаешь: Господи Боже мой, какъ бы такъ устроить, чтобъ начальство (читай: Европа) увидѣло мою ревноеть и осталось довольно!". Да простятъ намъ читатели эту горькую шутку! Мы вполнѣ убѣждены въ похвальныхъ нравственныхъ качествахъ нашей дипломатіи, въ ея честности и искренности. Но вѣдь мудрость не проклята Богомъ. Даже повелѣна.
Да, "Journal de St.-Péterebourg" можетъ, пожалуй, радоваться: Европа нами довольна. Она всегда нами довольна, когда мы дѣйствуемъ во вредъ себѣ и Славянству. Ничего такъ не желаетъ она какъ вызвать насъ на такія дѣйствія, которыя бы способствовали отчужденію отъ Россія Славянскихъ племенъ или оттирали насъ отъ Балканскаго полуострова, и искусно пользуется всякимъ нашимъ промахомъ въ этомъ отношеніи. Именно на эту подсунутую имъ удочку наши дипломаты и поймались! Положимъ, такое отчужденіе, какъ противоестественное, слишкомъ глубоко укорениться не можетъ. Вѣримъ, что надоѣстъ же когда-нибудь и русскому великану путаться въ разставленныхъ ему сѣтяхъ. Но чтобъ выбраться изъ нихъ, нужно ихъ порвать, а чтобы порвать надо ихъ опознать, т. е. опознать и откровенно исповѣдать собственные грѣхи и провинности -- дабы вновь не угодить въ сѣти. А грѣхи эти тяжкіе, содѣянные (не углубляясь слишкомъ въ даль) до, во время и послѣ войны 1877--78 гг. Они -- виною нашей настоящей политической немощи...
И вотъ, вслѣдствіе ли этой внѣшней немощи, вслѣдствіе ли заговора Европы, нами не распознаннаго, или новыхъ недавнихъ дипломатическихъ ошибокъ нашихъ, только несомнѣнно, что Россія поставлена теперь въ положеніе, если не безвыходное, то во всякомъ случаѣ въ высшей степени тягостное и фальшивое! Можно, пожалуй, въ утѣшеніе себѣ продолжать поносить князя Александра съ Каравеловымъ и Ко, и на нихъ взваливать все бремя вины, но такое времепрепровожденіе дѣлу не поможетъ, правильнаго выхода не укажетъ, а развѣ лишь глава отведетъ.
Вмѣсто того, чтобы тотчасъ послѣ переворота войти въ прямые непосредственные переговоры съ Султаномъ, какъ онъ самъ этого желалъ (по свидѣтельству константинопольскаго корреспондента "Московскихъ Вѣдомостей"), какъ на это намекнулъ и намъ, и Султану, въ первую минуту, самъ князь Бисмаркъ,-- мы свое первенствующее значеніе, покровителя и опекуна Болгарія, слѣдовательно, въ извѣстномъ смыслѣ, хозяина въ дѣлѣ болгарскомъ, передали "Европѣ"! Не споримъ, что румелійскій переворотъ, какъ нарушеніе Берлинскаго трактата, требовалъ бы во всякомъ случаѣ санкціи всѣхъ державъ, трактатъ подписавшихъ; но наша роль на той конференціи пословъ, которая происходитъ теперь въ Константинополѣ, была бы, послѣ предварительнаго соглашенія съ Султаномъ, тогда уже иная: мы бы, а не Европа, командовали положеніемъ, намъ однимъ принадлежало бы представительство интересовъ Болгаріи А развѣ теперь на эту конференцію мы явились съ тѣми преимущественными правами относительно Болгаръ, которыя мы добыли себѣ кровью и которыя никѣмъ изъ державъ даже не отрицаются? Напротивъ, мы отъ Болгаріи отступились, какъ-будто всѣ прежнія наши съ нею связи совсѣмъ порвались! Мы словно разомъ отреклись отъ своего недавняго прошлаго, помянули его лихомъ, чтобъ не сказать хуже,-- сами демонстративно подтвердили, что отношенія наши къ Болгаріи ровно тѣ же, что и прочихъ державъ! Но и этого мало: мы на это судбище предстали, относительно Болгаріи, чуть не въ качествѣ обвинители-прокурора, потребовали даже наказанія для виновниковъ переворота,-- и если не мы одни, а вмѣстѣ и съ Германіей, то во всякомъ случаѣ мы -- первые, намъ принадлежитъ сей починъ... Ну, разумѣется, остальная "Европа" тотчасъ же приняла на себя роль "защиты" или же представилась вынужденною уступить Россіи! Если же Германія насъ и поддерживаетъ, такъ все же весь odium оскорбительнаго тяжкаго для Болгаръ требованія ложится на насъ. Конечно, подробности совѣщаній на конференціи намъ съ точностью неизвѣстны, но что дѣло, въ общихъ своихъ чертахъ, происходило именно такъ, подтверждается какъ лицемѣрными восхваленіями германскихъ оффиціозовъ, такъ и злорадными ликованіями тѣхъ органовъ европейской печати, которые имѣютъ обыкновеніе высказывать съ циническою откровенностью то, что у людей государственныхъ на ухѣ. И не потираетъ ли себѣ руки отъ восторга глава нынѣшняго англійскаго кабинета, Сольсбери, какъ о томъ можно судить по статьямъ газеты "Standard", отчасти и по его публичной рѣчи?! Онъ уже заранѣе празднуетъ, казавшееся прежде невозможнымъ, созданіе враждебныхъ между Россіей и Болгаріей отношеній.... Сдержаннѣе чѣмъ въ Англіи, радуются "пораженію Россіи" и въ Австріи. Что же касается Германіи, то, по словамъ нашего берлинскаго корреспондента, въ сферахъ правительственныхъ образъ дѣйствій Россіи произвелъ сначала даже нѣкоторое недоумѣніе. князь Бисмаркъ однакоже (должно-быть воскликнувъ: "благодарю, не ожидалъ!") скоро призналъ наше дипломатическое поведеніе вполнѣ похвальнымъ и поспѣшилъ утвердить насъ въ добрыхъ нашихъ намѣреніяхъ, къ радости и гордости русской дипломатіи. "Россія и Германія дѣйствуютъ за одно", гласятъ телеграммы! Да и какъ же не пригнать Берлину нашего поведенія похвальнымъ? Россія не только ужь не захотѣла воспользоваться настоящимъ случаемъ нарушенія Берлинскаго" трактата для предъявленія какихъ-либо своихъ законныхъ притязаній, но сама, безъ боя, sua sponte, уступаетъ даже ту свою позицію на Балканскомъ полуостровѣ, которой даже и Берлинскій трактатъ былъ не въ силахъ ее лишить! Какъ же Германіи не оказать поддержки такой политикѣ!
Отрицать -- не то что неблагопріятное, но до рѣзкое и враждебное положеніе, принятое русскою дипломатіей, съ самаго начала кризиса, по отношенію въ Болгаріи не могъ бы теперь даже "Journal de St. Pétersbourg"! Фактъ отозванія русскихъ офицеровъ изъ болгарской арміи вѣдь на лицо. Онъ огласился на весь міръ, и если съ одной стороны снискалъ намъ благоволеніе, конечно ироническое, правительствъ Европы за нашу вѣрность трактатамъ, то съ другой стороны подалъ поводъ къ самымъ оскорбительнымъ его толкованіямъ въ европейской печати. Наши враги не замедлили эксплуатировать это русское дѣйствіе себѣ въ выгоду, а намъ въ тяжкій вредъ. Вотъ оно,-- заголосили въ Европѣ,-- "русское пресловутое и безкорыстное сочувствіе къ Славянскимъ народамъ! Не сама ли Россія предаетъ Болгаръ на гибель -- въ виду грозящей имъ опасности отъ азіатскихъ полчищъ, лишая ихъ д ѣ йствительныхъ средствъ защиты!" и т. д. Разумѣется, это вздоръ, и въ случаѣ положительной опасности,-- въ этомъ мы не сомнѣваемся,-- русское общественное мнѣніе не осталось бы равнодушнымъ, и Россія бы подвиглась таки Болгарамъ на помощь,-- но теперь, однако, намъ пока нечего и возразить на подобное позорное обвиненіе!
Отнять этихъ офицеровъ у болгарской арміи въ такую минуту, когда все же война для Болгаріи возможна, это то же самое, что отправляя солдатъ въ сраженіе -- отнять у нихъ ружья, дать имъ въ руки простыя палки. Русскіе офицеры,-- какъ сообщаетъ корреспондентъ "Новаго Бремени" -- первое время сами были убѣждены, что переворотъ совершается съ согласія Россіи, дѣлили братски радость и одушевленіе Болгаръ, съ энтузіазмомъ готовились вести ихъ на бой, испытать воспитанныхъ ими солдатъ на дѣлѣ.... И вдругъ.... имъ повелѣно выйти въ отставку. Положеніе ихъ, по разсказу корреспондента, было и постыдно, и горько до невыносимости. Имъ приходилось присутствовать, въ качествѣ простыхъ зрителей, при томъ какъ ихъ воспитанники-солдаты отправлялись неопытные, въ первый разъ, на встрѣчу врага -- безъ своихъ привычныхъ руководителей. Имъ приходилось видѣть какъ преданность и любовь смѣнялись озлобленіемъ; имъ приходилось слышать такіе клики: "ѣли нашъ болгарскій хлѣбъ пока было мирно, а какъ дошло до опасности, такъ прочь! покидаете насъ!"... Но вѣдь безъ опытныхъ руководителей болгарская армія оставаться не можетъ. Россія, отнявъ русскихъ офицеровъ, жестоко казнила всю Болгарію за вину нѣсколькихъ лицъ,-- но одну ли Болгарію? На кого же мы станемъ пенять, если мѣсто русскихъ инструкторовъ и вождей займутъ -- германскіе, англійскіе и австрійскіе?!
А вѣдь эти семьдесятъ пять тысячъ болгарскаго войска въ Княжествѣ и Румеліи, созданнаго русскими офицерами, выдрессированнаго совершенно по русски, не знающаго другой команды кромѣ русской, вооруженнаго даже русскимъ оружіемъ -- это вѣдь была наша сила, наша русская армія на Балканскомъ полуостровѣ! Какую великую службу, служа Болгаріи, могла бы сослужить она и Россіи, и всему Славянству!... И все это вдругъ, въ одинъ день, разрушено нами самими... Кому же теперь сослужили мы службу? Да только нашимъ врагамъ, всѣмъ вмѣстѣ и каждому порознь... За то "Европа" нами довольна.
Неужели же такъ трудно было для нашей дипломатіи предугадать заранѣе, впередъ, какое впечатлѣніе произведутъ, какое дѣйствіе возымѣютъ въ европейскомъ мірѣ и среди Славянскихъ племенъ наши первые шаги въ возникшемъ политическомъ усложненіи? Совершенно обратное тому, какое дипломатіею предполагалось, т. е. вполнѣ для насъ вредное! Впрочемъ вину дипломатіи раздѣляетъ, въ извѣстной степени, и русская печать, т. е. тѣ ея органы, которые прежде всего требовали возстановленія status quo ante, даже турецкой расправы, даже отмщенія Болгарамъ за самовольное, безъ вѣдома Россіи, возсоединеніе,-- и т.д. Все это, разумѣется, тотчасъ же недругами нашими переводилось, посылалось по телеграфу и по почтѣ за границу, публиковалось тамъ во всѣхъ газетахъ -- въ великому горю и оскорбленію Славянъ, и къ великому утѣшенію Австріи, Германіи и прочей Европы: "вотъ-де она какова, Россія,-- высказалась!"... Наполнивъ такимъ образомъ всю вселенную воплями негодованія, прокричавъ всюду съ крышъ, во всеуслышаніе, о томъ, что насъ-де провели, что насъ-де обидили, заплатили неблагодарностью за благодѣянія, а потому Россія-де впредь благодѣйствовать не намѣрена,-- конецъ! слуга покорный! и т. д., мы, вопервыхъ, налгали на самихъ себя, на свое народное историческое существо; вовторыхъ, такъ и прыгнули всѣмъ своимъ грузнымъ корпусомъ въ сѣти иностранной политики, вытолкавъ Славянъ вонъ отъ себя -- въ объятія Австріи и Англіи! Соръ изъ избы не выносятъ; наши счеты съ Славянами -- домашніе счеты и призывать Европу въ судьи между ними и нами -- по меньшей мѣрѣ неприлично.
И вѣдь въ сущности, самъ по себѣ, тотъ фактъ, что лежитъ въ основѣ настоящаго политическаго замѣшательства, т. е. возсоединеніе Румеліи съ Княжествомъ, не можетъ и не долженъ гнѣвить насъ, такъ какъ мы же семь лѣтъ тому назадъ это возсоединеніе измыслили, даже было и совершили цѣною неизмѣримыхъ жертвъ, и только послѣ злосчастнаго пораженія на Берлинскомъ конгрессѣ, вынуждены были, съ горечью въ сердцѣ, отъ него отступиться. Но никогда отъ него въ мысли мы не отказывались, а напротивъ сами питали, сами поддерживали ее въ Болгарахъ. Она такъ-сказать висѣла надъ Болгаріей, торчала неотвязно предъ ея глазами. Не осуждая болгарскихъ порывовъ къ возсоединенію, признавая ихъ вполнѣ естественными и законными, наши дипломатическіе агенты, изъ соображеній благоразумія, только сдерживали ихъ. Надо же, во всемъ что касается Болгаріи, входить поглубже въ ея положеніе и въ натуру, такъ-сказать, нашихъ въ ней отношеній. Повсюду, какъ только пришла вѣсть о переворотѣ, безъ всякихъ постороннихъ внушеній и происковъ, первымъ порывомъ ликующаго народа было -- двинуться къ ближайшему жилищу русскаго представителя съ восторженными криками благодарности Россіи. "Живіе Русскій Царь!" ревѣли радостно тысячи Болгаръ, окружающія домъ русскаго консула въ Рущукѣ... И вотъ консулъ выходитъ (или, за отсутствіемъ консула, его помощникъ), и объявляетъ объятой энтузіазмомъ толпѣ, что эти ея крики... некстати, неумѣстны,-- что то, чему они такъ радуются, т. е. возсоединеніе, совершено противъ воли и желанія Русскаго Монарха!... (См. "Новое Время"). Подите растолкуйте это народу: Россія не желаетъ-де вашего соединенія!... Представьте себѣ его горесть, его смущеніе! Спора нѣтъ: способъ, коимъ переворотъ совершенъ,-- безъ спроса и вѣдома Россіи, и по ея соображеніямъ несвоевременно,-- дерзокъ, заслуживаетъ полнаго осужденія,-- но нельзя же, повторяемъ, смѣшивать способъ съ самимъ существомъ, содержаніемъ факта и изъ-за вины нѣкоторыхъ лицъ наказывать всю страну. Не говоримъ о главныхъ зачинщикахъ, но несомнѣнно даже большинство тѣхъ, которые участвовали въ переворотѣ -- зная, что Россія о немъ не вѣдаетъ, никакъ не мыслило, что творитъ дѣло противное самимъ основаніямъ русской политики, ибо еще наканунѣ могло отъ любаго русскаго дипломата услышать, что возсоединеніе Румеліи съ Княжествомъ -- одна изъ нашихъ постоянныхъ задачъ! Къ тому же Россія многимъ, даже самымъ преданнымъ ей, Болгарамъ представлялась въ послѣднюю пору противъ воли стѣсненною въ своихъ дѣйствіяхъ разными дипломатическими условіями, такъ что, на спросъ о переворотѣ, ей неудобно было бы и дать другаго отвѣта, кромѣ отрицательнаго,-- а между тѣмъ (такъ думалось этимъ Болгарамъ) съ совершившимся безъ ея участія фактомъ она бы, пожалуй, и помирилась! Не надо также упускать изъ виду, что Кремзирское свиданіе произвело самое удручающее впечатлѣніе на Славянъ Балканскаго полуострова. Сближеніе Россіи съ Австріей казалась имъ чѣмъ-то въ родѣ: lasciate ogni speranza, если не навсегда, то на долгій срокъ. Пребывать же долгосрочно въ раздѣленіи съ Румеліей было бы я въ самомъ дѣлѣ для Болгаріи не выгодно: при различіи конституцій, законовъ, системы школъ и судовъ, могъ бы, наконецъ, современемъ дѣйствительно образоваться въ Румеліи тотъ особый е націонализмъ", о которомъ, по словамъ маркиза Сольсбери, и мечтала Англія, создавая по Берлинскому трактату особое политическое существованіе для этой части Болгаріи,-- но который теперь пока еще не успѣлъ укорениться.
Но, возразятъ намъ, Россія не могла оставлять безнаказаннымъ такое дерзкое, оскорбительное нарушеніе Болгаріей всѣхъ тѣхъ нравственныхъ правъ, которыя куплены Россіей цѣною своей крови и достоянія. Пусть такъ; но для наказанія Россія имѣла и имѣетъ много способовъ: могла послать полномочнаго коммиссара, смѣнить министерство, поставить свою защиту въ зависимость отъ нѣкоторыхъ условій. Не было только надобности -- наказывая Болгаръ, наказывать самихъ себя. Лишая ихъ своего расположенія и прежняго прямаго покровительства, мы рискуемъ и сами лишиться Болгаріи. Какой же тутъ для Россіи расчетъ?!. Однакоже -- снова возразятъ намъ -- Россія не можетъ и не должна допустить, чтобъ ее заподозрили въ вѣроломствѣ... Но и для отклоненія подозрѣнія мы располагали многими способами, изъ которыхъ самый существенный и заключался въ прямомъ обращеніи къ Султану. Во всякомъ случаѣ, какъ ни естественно и законно проявленіе гнѣва съ нашей стороны, все же, казалось бы, возможно было бы удержать его на той грани, гдѣ онъ становился уже поперекъ нашимъ собственнымъ, прямымъ интересамъ; тѣмъ болѣе, что сознаніе нашей искренности и правоты въ значительной степени облегчало такую задачу...