Письма к родным (1849-1856) - Аксаков Иван

Люди, близкие И. Аксакову в ярославский период его жизни (1849--1851), свидетельствовали о его "предубеждении против императора Николая" { Бороздин К. И.С. Аксаков в Ярославле // ИВ. 1886. Март. С. 629.}. Правда, в письмах это не отразилось (после ареста И. Аксаков старался не писать то, что было бы интересно "непрошеным читателям"), но враждебность к представителям власти на местах выразилась в переписке в полной мере. Да и вряд ли могло быть иначе, если "могущественнейшие плуты всей губернии", против которых он вел следствие, являлись любимцами ярославского губернатора А.П. Бутурлина, первостатейный мошенник пошехонский голова тоже находился под его покровительством. В Пошехонье, как выяснил И. Аксаков, среди городских голов не было ни одного, не бывшего под судом! Взятки считались делом естественным, не бравший их рыбинский городничий Деев -- "неслыханное диво" в этой среде. В уездном да и в губернском городе, сетовал И. Аксаков, порядочному человеку нельзя никому и руки подать: "Городничий -- вор и взяточник; жена его -- взяточница, впрочем, очень милая женщина. Исправник -- еще больше вор; жена его, любезная дама, распоряжается уездом как своею деревней; окружной, лесничий, начальник инвалидной команды, почтмейстер, стряпчий, секретарь и их жены -- все это воры-переворы, и все это общество чиновников живет с претензиями на большую ногу и дает балы и вечера на взяточные деньги!" (с. 145). В одном из писем рассказ о том, как костромское дворянство в прямом смысле слова "съело" остаток денег, собранных по подписке на памятник Ивану Сусанину.

Период 1849-1856 гг. был довольно тяжелым в жизни И.С. Аксакова. Это было время несостоявшихся истерических надежд, утраты веры в успешность человеческих стремлений: "Все последнее время, весь 1848 год постоянно разбивались мои с таким трудом усвоенные верования, и теперь не осталось для меня ни одной человеческой истины, о которой нельзя было бы сказать и pro и contra; я потерял всякую веру и в ум человеческий, и в наши выводы и соображения, и в логику, и в жизнь" (с. 307). Именно в эти годы И. Аксаковым были написаны стихотворения, полные горести и душевной скорби: "Клеймо домашнего позора...", "Усталых сил я долго не жалел...", "После 1848 года" ("Пережита тяжелая година..."), "Опять тоска! опять раздор!".

С началом французской революции 1848 г. у И.С. Аксакова "дух захватывало", после ее поражения и его ареста III отделением весной 1849 г. он погрузился в тоску, на душу "налег какой-то свинец" (с. 1) {Здесь и в дальнейшем сноски на страницы наст. изд.}. "Если б вы знали, как иногда делается страшно. Кора все больше и больше сдирается, и язва является вашим глазам во всем отвратительном могуществе. Причины язвы - в крови. Все соки испорчены и едва ли есть исцеление. Кажется, нам суждено только понять болезнь и созерцать, как она пожирает постепенно еще не вполне зараженные члены" (с. 178). "Мне кажется, наше положение безвыходное..." -- читаем в другом его письме (с. 179).

Примечательно, что безысходность, кризисность русской жизни, ее бесперспективность И. Аксаков ощутил задолго до начала Крымской войны, и с началом военных событий они усугубились: "Право, как заглянешь в нутро России, так душу обхватывает чувство безнадежности!" (с. 284). В 1854 г. он сообщал родным из Полтавы: "... общество, по крайней мере, здесь устало заниматься политикой и, махнув на все рукой или доверчиво полагаясь на правительство, собирается возвратиться к своему нормальному состоянию, т.е. заснуть опять крепким сном, даже сердится немножко: зачем будили?" (с. 293).

В лекарстве, годном для других, -- религии, он не находил утешения, слишком он любил "живую жизнь", не сообразовывающуюся, по его мнению, с христианским учением, чтобы от нее отказаться (с. 180).

Точно передавая в своих письмах приметы того времени, "безобразия внутреннего" (назначение военных в лицей и в Училище правоведения воспитателями, засилие угодной правительству литературы и т.п.), И. Аксаков считал состояние неудовлетворенности и недовольства нормальным для всякого образованного человека. Родные не в полной мере разделяли его чувства, не столь остро ощущали ту удушливую атмосферу, царившую в каждом уголке России и хорошо знакомую ему благодаря постоянным разъездам: "Ах, как тяжело, как невыносимо тяжело порою жить в России, в этой вонючей среде грязи, пошлости, лжи, обманов, злоупотреблений, добрых малых мерзавцев, хлебосолов-взяточников, гостеприимных плутов-отцов и благодетелей взяточников!.. Вы ко всему этому относитесь отвлеченно, издали, людей видите по своему выбору только хороших или одномыслящих, поэтому вы и не можете понять тех истинных мучений, которые приходится испытывать от пребывания в этой среде, от столкновения со всем этим продуктом русской почвы. Там, что ни говорите в защиту этой почвы, но несомненно то, что на всей этой мерзости лежит собственно ей принадлежащий русский характер!" (с. 402).

И. Аксаков осуждал и алчность церковников: он был потрясен, увидев в Любиме среди пьяной ярмарочной толпы священника с причтом, собиравшего дань с каждой лавчонки и кабака ("Хороши, нечего сказать!"). По его наблюдениям, церковь все более и более превращалась в административно-полицейское учреждение, что было особенно наглядно в раскольничьих делах. Посланный в Ярославскую губернию с секретным поручением по изучению раскола, он столкнулся с враждебной старообрядцам деятельностью единоверческой церкви, усугублявшей разобщенность. В своих донесениях министерству он порицал ее действия. Как и ранее в Бессарабии (1848), И. Аксаков осуждал гонения на старообрядцев в Ярославской губернии со стороны государства, и достаточно прочесть письма родным, сравнить его рапорты и докладные записки министру внутренних дел с "Собранием постановлений по части раскола" (СПб., 1858), чтобы стала понятной степень отличия его взглядов от мнений правительства. В Ярославской губернии И. Аксаков делает то, что должны были делать и о чем должны были заботиться власти: приводит население целого города Романова-Борисоглебска к православной вере, не прибегая к принуждению.

Комиссия графа Ю.И. Стенбока, в которую он входил, обнаружила в 15 верстах от Ярославля в с. Сопелки ранее неизвестную секту бегунов или "странническое согласие" {Копию докладной записки И. Аксакова министру внутренних дел о секте странников в Ярославской губернии см.: ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 1. Ед. хр. 73. Частично опубликована (РА. 1866. No 4); исследования о секте странников в Ярославской губернии (донесения и пр.) см.: Там же. Ед. хр. 48.}. Записка И. Аксакова об этой секте для министерства внутренних дел насчитывает около 600 страниц, а собранные комиссией факты составили 86 томов! Благодаря двум командировкам -- в Бессарабию и в Ярославскую губернию -- И. Аксаков стал крупным специалистом по истории раскола {См.: Трефолев Л. Странники (Из истории раскола) // РА. 1866. No 4. С. 602.}.

Внимательный читатель отметит, что с годами суждения И. Аксакова становились основательнее и резче, а жизненная позиция -- активнее. Свое счастье он видел в деятельности, полезной бедным людям, всюду стремился добиться социальной справедливости. Имея "пресострадательную", по собственному выражению, душу, он в Романове-Борисоглебске вступился за работницу, попавшую в многолетнюю кабалу к купеческому семейству, помог своему слуге Афанасию выкупиться на волю от "великого мерзавца" помещика Татаринова, а крестьянам Спасской слободы -- освободиться от гнета барина князя Долгорукого. А.О. Смирнова поражалась бескорыстию его участия в судьбе родителей артистки Е.Н. Жулевой: он добился у Н.М. Смирнова вольной для них. Молодой 26-летний человек, не склонный к похвальбе, пишет родным: "Мне случалось много делать добра, и я люблю делать добро..." (с. 83).