В своих письмах И. Аксаков критиковал и идеализированные представления брата о Древней Руси. "Мне иногда бывает забавно видеть, -- писал он, -- как народ, действующий в силу внутренних и нам и ему неизвестных законов, вовсе не заботится о том, что иногда так сильно нас беспокоит; между тем, мы иногда до такой степени простираем свою любовь к простоте прежнего быта, что готовы были бы заставить народ вновь действительно поверить существованию лешего..." (с. 251). "... Ни одного скверного часа настоящего я не отдам за прошедшее!" -- без колебаний заявил Иван (с. 453).
Жизненный опыт И. Аксакова, знание им народного быта, государственного устройства России заставляли его оценивать многие явления иначе, чем их оценивали славянофилы. Сознавая, что его сомнения неуместны среди людей, гордившихся тем, что им известна истина, он желал, чтобы его стихотворение "После 1848 года" было прочитано не в окружении Константина, а Грановскому, у которого "болела душа" за французскую революцию.
Человек, живший в соответствии с "настоятельными потребностями шибко бегущей жизни" {Письмо А.И. Кошелеву от 5.VII.1855 г. // Письма. Т. III. С. 132.}, призывал славянофилов потрудиться для просвещения народа, дать ему в руки серьезные книги, сделав их недорогими, "дешевле грибов" (с. 114). Если Константин считал полезными народу только духовные книги, то Иван доказывал, что чтение преимущественно церковных книг ведет к начетничеству и фанатизму.
Критиком славянофилов Иван Сергеевич был суровым, в полемике с Константином порою доходил до сарказма: "Я не могу подобно Константину утешаться такими фразами: "главное -- принцип, остальное -- случайность" или "что русский народ ищет царствия Божия!..." и т.д. Равнодушие к пользам общим, лень, апатия и предпочтение собственных выгод признаются за искание царства Божия! -- Что касается до принципа, то, признаюсь, это выражение Константина заставило меня улыбнуться. Это все равно, что говорить голодному: друг мой, ты будешь сыт на том свете, а теперь голодай -- это случайность, намажь хлеб принципом вместо масла, посыпай принципом -- и вкусно: нужды нет, что сотни тысяч умрут, другие сотни уйдут -- это случайность. Легкое утешение. Если бы я так верил в принцип и в жизненность этого принципа в русском народе, то, право, и горевать бы не стал. Возмущают меня факты -- ничего, вынул из кармана табакерку, понюхал принципа -- и счастлив! -- Где он -- этот принцип? Куда затесался? Поди, Константин, достань пыльную летопись, поищи его в XII и XIII веке, когда князья терзали русскую землю, воюя друг у друга уделы... Поздравляю с этой находкой" (с. 124).
Поездив по России, И. Аксаков, как ни больно было это сознавать, прекрасно видел, что "московская комфортабельность" вела к утрате влияния в обществе: в провинции о славянофилах "и слыхом не слыхать" (с. 457), тогда как "имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому, жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота провинциальной жизни" (с. 457). Впоследствии он, далекий от славянофильской односторонности, будет радоваться успеху "Русского вестника" и огорчаться, что "Русская беседа" издается в убыток, имеет мало молодых читателей, а сами славянофилы становятся "каким-то тормозом, консерваторской партией, когда все стремится вперед" (с. 467).
В 1855 г. в разгар Крымской войны И. Аксаков "по требованию совести" (с. 344) вступил в ополчение. Поступок не был понят, особенно Константин не одобрял этот шаг (с. 347--348), отец считал военную службу чуждою "нашему направлению и вашему воспитанию" {Письмо И.С. Аксакову от 22.VII.<1855 г.> // РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 3. Ед. хр. 5. Л. 50.}. Поведение И. Аксакова необычно на фоне общего равнодушия дворянства к ополчению, не стыдившегося откупаться от выборов, использовать любую возможность, чтобы не участвовать в нем {См.: Т.Н. Грановский и его переписка. СПб., 1895. Т. II. С. 454; Записки А.И. Кошелева. [М.], 1991. С. 94.}.
Но Иван Сергеевич был доволен и в своем решении никогда не раскаивался. При всей тяжести службы (квартирмейстер Серпуховской дружины Московского ополчения), не соответствовавшей наклонностям его натуры, он получал удовлетворение от нее, заботясь о людях низшего звания. Чтобы предупредить воровство, он раздал ратникам перечень того, что полагалось им на обед и ужин, вызвав своим поступком недовольство ротных командиров. "По военным понятиям, не марает мундира -- класть казенную экономию в карман, обижать жителей, дать мужику "в зубы", когда он приходит с справедливой жалобой, ругаться бесчеловечно над жидом и т.д. и т.д." (с. 365). Начальник дружины С.Г. Строганов нашел хозяйственную часть Серпуховской дружины в отличном состоянии -- было сэкономлено втрое больше, чем в других дружинах, где командиры наживали состояния за счет казны, причем, по наблюдениям И. Аксакова, в военном ведомстве воровства было больше, чем в гражданском, -- и это во время войны! Присутствие И. Аксакова -- "странный диссонанс в этой общей гармонии" (с. 403).
Парадоксально, что честный квартирмейстер никак не мог в отчете показать сэкономленное, так как его тотчас отнимут, и он не будет иметь денег, чтобы покрыть неизбежные издержки, которые не признавались правительством, поэтому все лгали: и те, кто выдавал деньги, и те, кто за них отчитывался. При таком порядке вещей И. Аксаков не надеялся на какие-либо улучшения в будущем: "Чего можно ожидать от страны, создавшей и выносящей такое общественное устройство, где надо солгать, чтоб сказать правду, надо поступить беззаконно, чтобы поступить справедливо, надо пройти всю процедуру обманов и мерзостей, чтобы добиться необходимого, законного!" (с. 403).
Сугубо штатский человек, он ясно понимал то, что не беспокоило военное начальство: почему не были приняты меры к обороне Крыма, когда высадки противника можно было опасаться уже с весны 1854 года? Зато были приняты меры ко спасению канцелярских бумаг, вывезенных, как И. Аксаков сообщил родным, из Крыма в Херсонскую губернию за две недели до начала интервенции.
Он пишет о бросающейся в глаза нелепости приказов, нередко противоречащих друг другу: резервные войска почему-то не трогаются с места, в то время как ополчение, менее действенное, приближается к театру войны. Потеряв Севастополь, военачальники не потеряли страсти к смотрам, к равнению в затылок.