Нигде, даже в Прадо, даже в Баль-Мабиле, этом заветном русском dahin, куда так ревностно стремятся помыслы русских из России, этом гостеприимном приюте, где им привольнее и теплее, чем дома, где они, казалось, уже получили права некоего гражданства, и вдруг...
Баль-Мабиль очень сочувствует полякам, -- очень; все гризетки преклоняются пред общественным мнением, вся канканирующая и неканканирующая публика повторяет, как истину, о которой уже и не спорят, что Франция, toujours si liberale, si genereuse, должна помочь "народу-мученику" и освободить его от варваров... Варвар! Чего не делали мы, чтоб попасть в другой чин, сколько поклонов и миллионов потрачено, чтобы заслужить повышения в европейцы, чтобы своими сочла нас Европа, -- ничто не берет! Чуть что заденет ее за живое, все старое выплывает вновь, и опять -- "казак", "кнут", "варвар" на языке у каждого француза, от пляшущего на балах Тюильери до пляшущего в Баль-Мабиле. Недавно, говорят, на бале в этом знаменитом заведении толпа окружила одного господина, который почему-то подал ей повод думать, что он русский. "Вон его, вон, -- заревела публика, -- мы не хотим видеть здесь русских, пусть убирается он к своим казакам, на родные снега" и пр., и пр. Господину этому грозила серьезная опасность: шляпу с него сбили, пинки посыпались на него со всех сторон. "Я не русский, я не русский", -- завопил он жалостливым голосом... "Нерусский, так кричите: да здравствует Польша!". Господин прокричал, но как-то нерешительно. "Громче, громче!" -- повелела толпа. Господин повиновался. "Кто же вы?" -- продолжали подозрительно допрашивать его баль-мабильские гости. "Я... Поляк"... -- "Поляк? Зачем же вы здесь, отчего вы не уехали драться с русскими?.." -- "Я поеду, непременно поеду". -- "Вон его, вон, вон поляка, который пляшет в Париже, в то время как в Польше дерутся, вон!.." И господина выгнали.
После этого изгнания русских из Баль-Мабиля постиг, как слышно, русских таковой же остракизм и в Прадо, и в Шато-де-Флер, и в некоторых театрах. Бедные! Пришлось-таки страдать за национальность, от которой всю жизнь отрекались и которой пуще греха стыдились!.. С мальчишками, с воспитанниками Политехнической школы, не советую теперь встречаться на улице ни одному русскому. И не только в Париже, даже в Германии немцы, как картофель на сковороде, горячатся и шипят "симпатиями" к Польше; за табльдотами в отелях происходят иногда очень и очень неприятные сцены. Рассказывают, что в Дрездене дети одного русского поселившегося там помещика были вываляны в грязи мальчишками по наущению какой-то польской патриотки. Одним словом, дело дошло до того, что русским, пребывающим за границею и вращающимся не в самом высшем кругу, приходится на каждом шагу испытывать всевозможные унижения и оскорбления. Конечно, русский человек на обиду снослив, да и брань на вороту не виснет, -- но всему есть пределы. Остается или бежать домой, в Россию, или же отрекаться, стократ отрекаться от своей народности, -- от всякой солидарности с своим народом и своим отечеством!
Не могу ручаться за достоверность слуха, но в Париже рассказывали, что после речей о России, о Польше, произнесенных в сенате, некоторые русские, сделав визит всем ораторам, нарочно обошли (и дали это заметить) кого бы вы думали?.. Именно Ларош-Жакелена, произнесшего речь в защиту России, или вернее в опровержение бессмысленных речей Бонжана и Кo!!!
Впрочем, у нас в Париже есть русские de la haute volee, которые поняли, что в настоящую минуту самое лучшее положение, которое они могут принять в обществе, это все же навести на себя слегка лак патриотизма, -- обзавестись несколько отечеством, хоть для вида. Быть человеком лишним, без отечества, без национальности се n'est pas aristocratique, са sent le democratisme a cent lieues, ну а с некоторым оттенком национальности и патриотизма c'est tres distingue, la pose! Присоедините к ним людей, принадлежащих, уже по самому чину и званию, к "непременным" патриотам, и вы поймете, каким образом могла составиться и составилась в Париже une collecte, подписка "в пользу раненых и семейств убитых русских воинов в Царстве Польском". Когда это мое письмо придет в Москву, список парижских жертвователей будет уже, вероятно, распубликован в газетах. Он невольно бросается в глаза самыми знатными по происхождению, положению и богатству именами, но все же оказывается, что наш посланник пожертвовал вдвое более самого крупного жертвователя изо всех остальных, например г-на Демидова. И на какую значительную сумму расщедрились наши "русские путешественники" -- на 6410 франков, или 1680 р. 84 коп!.. Шесть тысяч четыреста франков, и на такой предмет! Чего же больше?.. Ведь это для русских солдат, -- не для какого-нибудь Monsieur Londinsky...
Вот М-г Londinsky, -- так тот успел вытянуть у двух русских княгинь несколько поболее 6000 франков, -- так, безделицу -- миллион семьсот сорок пять тысяч франков... Не верите? Да на днях, 17 марта (нового стиля), дело это рассматривалось в исправительном трибунале Сенского департамента. Лондинский уроженец Царства Польского, выдававший себя в Париже за иностранного доктора, открыл у себя "кабинет сомнамбулизма". Какая западня для русской дамы! И точно, в эту западню попалась русская княгиня Волконская, а потом и сестра ее, княгиня Лобанова, и обе, почувствовав, благодаря сомнамбулизму, неограниченную доверенность к своему ловкому доктору (которого принимали за иностранца: будь он господин Лондинской, а не М-г le docteur Londinsky, он не внушил бы веры!), вручили ему, на разные предприятия и спекуляции, свои капиталы. Эта слепая доверенность продолжалась шесть лет, с 1856 по 1862 гг., когда наконец доктор, забрав капиталы, исчез, обман обнаружился и начался иск. Суд решил дело в пользу княгинь, но из 1745000 франков присудил возвратить им всего 150 тыс., а об остальных предоставил искать, как выражаются в России, "от сего дела особо, гражданским порядком".
Вот куда деваются русские капиталы! Вот превратности судеб, испытываемые русскими богатыми барынями в Париже! Этот процесс самым красноречивым образом, как нельзя более кстати, подтверждает справедливость моего отзыва в 1-ом письме о русских путешественниках.
Да-с, наши соотечественники за границей, эмигранты и простые путешественники, немало содействовали образованию в Европе того лестного общественного мнения о России, какое теперь существует, -- и их влияние отразилось даже на понятиях самих западных правительств. Император Наполеон говорил, как уверяют, барону Б., что "заключая по речам представителей русского общества, являющихся в Париже, и по голосу русской журналистики, что русские сочувствуют идее восстановления Польши в ее исторических границах, он думает, что это восстановление не могло бы встретить серьезного сопротивления и что вообще польское дело пользуется в России общею популярностью". В этих речах Наполеона (если только они действительно были произнесены) что ни слово, то ошибка. Начать с того, что он основывает свое заключение на "голосе русской журналистики?". Разве на безгласности? Это было бы вернее. Конечно, в настоящем случае молчание журналов вовсе не то означало, что видели в нем европейские политики; тем не менее не могу скрыть от вас что это молчание, в котором журналистика вовсе не виновата, было здесь растолковано в невыгодную для России сторону и показалось красноречивее всяких слов, -- самым убедительным голосом русского общественного мнения в защиту Польши! Особенно же произвело здесь видимый эффект ваше объявление в 5-ом номере "Дня", переведенное и напечатанное "Нордом", о том, что вы пишете, но не можете почему-то помещать ваши статьи о Польше. Эта заметка перепечатана была во многих газетах, -- и хотя патриотизм вашего направления каждому ведом, особенно же полякам (это несомненно), однако же ваше объявление дало некоторым повод думать, будто искреннему выражению общественного мнения в России положены преграды и что оно может высказываться только в известном направлении... Подите же растолкуйте глупым иностранцам, что это не правда, что это не так -- не верят!!
В последнее время статьи "Московских Ведомостей", отчасти переведенные в "Le Nord", отчасти прочитанные официальными знатоками русского языка при французском Министерстве Иностранных Дел, несколько ослабили впечатление, произведенное всеобщей немотою русской прессы, -- но все же и до сих пор голос этой газеты звучит слишком одиноко, не находя поддержки в прочих органах журналистики, и потому еще не признается здесь за выражение общественного мнения. Если б все прочие органы русской публицистики высказывались вполне свободно, тогда бы иностранцы видели, что, несмотря на различие мыслей в разрешении вопроса о самом Царстве Польском, в России действительно существует единодушное всенародное мнение о невозможности восстановления исторических границ Польши, о том, что ни одного фута земли в Западной Руси не должны и не можем уступить мы Польше и что вмешательство западных держав встретило бы в нас самый отчаянный, самый могучий отпор. Тогда бы иностранцы лишены были всякой возможности предполагать, будто за высказывающимся, так несвободно или же так официально, общественным мнением есть еще другое, таящееся во тьме, настоящее общественное мнение!
Надобно признаться, впрочем, что адресы Петербургского дворянства и Думы произвели сильное ощущение (sensation) в здешнем обществе. "Le muet a parle!" Немой заговорил! -- пронеслось по Парижу. Но, к сожалению, это адресы только Петербурга и его губернии, это еще не коренная Россия. Может быть, и вероятно, теперь последуют один за другим адресы от всей России, но, к сожалению, они до сих пор не оглашены, и первое впечатление, произведенное петербургскими адресами, начинает несколько ослабевать. К тому же нашлись некоторые поляки, живавшие долго в России, во время оно, и как нарочно хранящие об оном времени самую свежую память. Они порассказали кое-что о том, как, бывало, составлялись подобные адресы в прежние годы, и хотя это время perfectum, plusquamperfectum, однако они постарались набросить тень сомнения в действительном значении адресов. Между тем достаточно быть русским, чтобы верить и ведать несомненно, что в настоящую минуту эти адресы вполне искренни, а потому и вполне действительны.