Общественные вопросы по церковнымъ дѣламъ. Свобода слова. Судебный вопросъ. Общественное воспитаніе. 1860--1886

Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывшая М. Н. Лаврова и Ко.) 1886

"Москва", 23 октября 1868 г.

Въ послѣдній разъ, указавъ на вышедшее за границей изданіе богословскихъ сочиненій Хомякова и на важность появленія этой книги въ современную пору, когда сама исторія призываетъ православный Востокъ къ отвѣту, когда ставшій на распутьѣ Западъ недоумѣваетъ -- покончить ли ему, разъ навсегда, прямо и откровенно, съ христіанствомъ, или же вступить въ новыя лицемѣрныя и недобросовѣстныя сдѣлки разума и совѣсти съ религіей, въ ея знакомой Западу формѣ -- латинской идеи?-- мы обѣщали нашимъ читателямъ познакомить ихъ ближе съ предисловіемъ къ изданію г. Самарина. Ничто лучше не ознакомитъ ихъ въ то же время съ значеніемъ Хомякова и съ его заслугою передъ церковью, и ничто не разъяснитъ имъ до такой очевидности ту живую связь, которая существуетъ между трудомъ Хомякова и всѣми живыми религіозными недоумѣніями и сомнѣніями, волнующими современное русское общество. Раскрывая картину общественныхъ отношеній къ вѣрѣ какъ ученію, г. Самаринъ своимъ точнымъ словомъ дотрогивается, будто пальцемъ, до всѣхъ больныхъ мѣстъ нашей общественной мысли и совѣсти, я заставляетъ каждаго читателя пережить вновь въ своемъ сознаніи всю исторію его личныхъ отношеній къ вопросамъ религіи и церкви, повѣрить вновь тѣ окончательные выводы, къ которымъ каждый изъ нихъ пришелъ, и оцѣнить, такимъ образомъ, благотворность той помощи, которая является нашему мышленію и чувству въ богословскомъ подвигѣ Хомякова.

Г. Самаринъ (мы будемъ держаться въ изложеніи послѣдовательнаго хода мысли самого автора) начинаетъ свое предисловіе, прежде всего, очеркомъ той среды, въ которой жилъ и дѣйствовалъ Хомяковъ, и именно въ ту пору, когда въ первый разъ появились за границей, одна за другой, на французскомъ языкѣ, три его полемическія брошюры. Онѣ были писаны по поводу разныхъ сочиненій латинскихъ и протестантскихъ о Русской церкви и о предметахъ вѣры, и хотя, изданныя за границей, не были дозволены къ свободной продажѣ въ Россіи, однакоже тотчасъ же стали извѣстны значительной части русскаго общества {Вотъ заглавіе этихъ брошюръ: "Нѣсколько словъ православнаго христіанина о западныхъ вѣроисповѣданіяхъ по поводу брошюры г. Лоренеи". Изд. въ Парижѣ 1853 г.-- "Нѣсколько словъ православнаго христіанина о западныхъ вѣроисповѣданіяхъ по поводу одного посланія парижскаго архіепископа", изд. въ Лейпцигѣ 1855 г.-- "Еще нѣсколько словъ православнаго христіанина о западныхъ вѣроисповѣданіяхъ по поводу разныхъ сочиненій латинскихъ и протестантскихъ о предметахъ вѣры". Лейпцигъ 1858 г. Переводъ этихъ брошюръ на русскій языкъ былъ дозволенъ только въ 1863 г. и появился въ "Православномъ Обозрѣніи". Въ настоящемъ изданіи богословскихъ сочиненій Хомякова онѣ являются въ совершенно новомъ, строго-провѣренномъ переводѣ.}. Каково было, настроеніе тогда, у насъ господствовавшее, подъ воздѣйствіемъ науки и внѣшнихъ обстоятельствъ? Какъ относилась къ вѣрѣ эта наука, отражавшая направленіе заграничной школы? "Наука -- говоритъ г. Самаринъ -- глядѣла на вѣру свысока, какъ на пережитую форму самосознанія, изъ которой человѣчество торжественно выбивалось на просторъ. Временная необходимость вѣры, ея условная законность, какъ одного изъ моментовъ безначальнаго и безконечнаго развитія чего-то саморазвивающагося, не оспаривалась, но этимъ же признаніемъ за нею нѣкотораго значенія заявлялась и ея ограниченность, какъ преходящей формы, которою это нѣчто не могло удовлетвориться навсегда. Несостоятельность притязаній вѣры на непреложность неизмѣнность и вѣчность казалась окончательно выясненною; оставалось отрѣшиться отъ нея и искать лучшаго. Это лучшее виднѣлось въ идеализм ѣ самоопредѣляющагося духа. Затѣмъ окончательно ли должна исчезнуть вѣра съ лица земли и нужно ли спѣшить уборкою символовъ ея развѣнчаннаго державства, какъ думали мыслители рѣшительные и послѣдовательные,-- или отвести ей въ. новомъ мірѣ, въ сторонѣ отъ царскаго пути, которымъ пойдетъ развитіе, скромный пріютъ,-- къ чему склонялись какъ люди практическіе, такъ и натуры мягкія,-- эти вопросы особенной важности не представляли".

Очевидно, что при такой замѣнѣ положительной религіи неопредѣленною вѣрою въ нѣчто саморазвивающееся, или же "вѣрою въ науку",-- православію тутъ мѣста не оказывалось даже въ смыслѣ историческомъ. Наука подразумевалась "европейская" (о самостоятельности и объ участіи русской народности въ наукѣ тогда наши цехи ученые не смѣли и думать), а европейская наука связывалась генеалогически не съ православіемъ, а съ латинствомъ и протестантствомъ, но. съ протестантствомъ непосредственно, ибо оно, "провозгласивъ самодержавіе личнаго разума, подготовило царство наукѣ, уже вступавшей во владѣніе человѣческою совѣстью и судьбами человѣчества". Православіе, такимъ образомъ, не имѣя правъ ни на какую долю исторической заслуги, оказанной наукѣ вѣроисповѣданіями западными, оставалось совершенно въ сторонѣ.

Но такъ какъ на этомъ н ѣ что держаться было не совсѣмъ удобно, то вслѣдъ за идеализмомъ возникло у насъ другое ученіе, повидимому совершенно противоположное, но только повидимому. Матеріализмъ и идеализмъ хотя и представляются какъ бы двумя полюсами, во въ сущности матеріализмъ, по выраженію г. Самарина, относился къ идеализму даже не какъ реакція, а какъ прямой изъ него выводъ, какъ законное его чадо. Но предоставимъ слово самому г. Самарину:

"Матеріализмъ выросъ подъ крыломъ идеализма, потомъ, оперившись очень скоро, онъ заклевалъ своего родителя и, оставшись безъ роду и племени, присосѣдился почти насильно къ естественнымъ наукамъ, въ сущности вовсе въ немъ непричастнымъ. Какъ совершился въ области мысли этотъ оборотъ? Объ этомъ говорить здѣсь не мѣсто, а на практикѣ переходъ былъ очевиденъ: матеріалисты были прямыми учениками идеалистовъ. Въ результатѣ, матеріализмъ, въ мнѣніи своемъ о вѣрѣ, сходился съ идеализмомъ; онъ также отвергалъ ее, только на другихъ основаніяхъ, и потоку не могъ оказать ей даже той снисходительной терпимости, къ которой склонялись идеалисты изъ мягкихъ.... Для матеріализма послѣдовательнаго насиліе, какъ орудіе прогресса, вовсе не страшно; поэтому нельзя и требовать отъ него снисхожденія къ вѣрѣ; онъ смотритъ на нее даже не какъ на необходимый моментъ въ самовоспитаніи человѣчества, а какъ на простую помѣху, съ которою онъ не можетъ ужиться и не имѣетъ причины церемониться. Отсюда особенная ожесточенность его нападокъ и грубость его глумленія, столь рѣзко противоположная рыцарскимъ пріемамъ покойнаго идеализма, который тоже выпроваживалъ вѣру, но выпроваживалъ учтиво. Поставьте съ одной стороны Грановскаго, съ другой Бѣлинскаго (въ послѣдніе годы его дѣятельности) или Добролюбова съ его учениками, и около этихъ двухъ типовъ сгруппируется почти все, что у насъ шевелилось въ области научной"....

Справедливость этихъ замѣчаній, скажемъ мы съ своей стороны, можетъ быть подтверждена личнымъ опытомъ, личными, еще очень и очень свѣжими, воспоминаніями каждаго, кто не былъ чуждъ умственной общественной жизни въ послѣднія двадцать лѣтъ. Строгая послѣдовательность матеріализма скоро вышибла нашихъ идеалистовъ изъ ихъ прекрасной неопред ѣ ленности,-- какъ можно назвать ту духовную среду, въ которой они витали, толкуя о человѣчествѣ и не уважая, въ то же время, даже не признавая правъ русской народности, преклоняясь предъ европейскою наукой и не обрѣтая въ себѣ достаточно мужества, чтобы идти за нею до конца и принять не морщась ея послѣдніе логическіе результаты. Въ этомъ отношеніи молодые ученики идеалистовъ были рѣшительнѣе, послѣдовательнѣе, честнѣе своихъ учителей, оставшихся на полдорогѣ я съ недоумѣніемъ смотрѣвшихъ на "молодое поколѣніе" (вѣра въ которое, какъ извѣстно, составляетъ одинъ изъ догматовъ идеалистическаго катихизиса). Но когда это "молодое поколѣніе", въ своемъ быстромъ стремленіи, съ размаху пустилось во вся тяжкая матеріализма, то въ средѣ идеалистовъ, вышибленныхъ изъ своей позиціи, произошла реакція. Не многіе пошли вслѣдъ за учениками, постоянно оговариваясь, ёжась, тормозя, но все же увлекаемые ихъ стремительнымъ бѣгомъ; другіе же очутились консерваторами (чему конечно способствовали и года, и пріобрѣтенное ими общественное положеніе). Въ качествѣ таковыхъ, консерваторы, не заботясь даже о разрѣшеніи противорѣчій, о подведеніи итога прежнимъ своимъ убѣжденіямъ, даже не вступили въ сдѣлку, а просто признали statu quo господствующей религіи и церкви, макнувъ рукой на все, что претило и отчасти должно претить всякому здравому уму и честному сердцу. Они стали въ положеніе генерала, который, какъ подобаетъ его чину и званію, относительно прапорщиковъ -- всегда моралистъ, хотя бы въ немъ самомъ никогда и не происходило какого-либо духовнаго сознательнаго процесса, который бы давалъ ему право на отрицаніе прапорщичьей морали (нѣкогда его собственной) и который бы выработалъ въ немъ новыя, искреннія основы для высшей нравственной доктрины. Такъ было у насъ и съ ученіемъ о народности. Послѣ долгаго отрицанія самобытнаго призванія и правъ русской народности на самостоятельное развитіе во всѣхъ сферахъ духа и жизни, послѣ упорнаго западничанъя, общество, благодаря разнымъ внѣшнимъ, вразумившимъ его обстоятельствамъ, освободилось изъ-подъ плѣна отвлеченныхъ космополитическихъ теорій, перекинулось вдругъ въ такой патріотизмъ, который также, не разсуждая много и признавъ statu quo государства съ его принадлежностями, религіей и церковью, обнялся и разцѣловался со многимъ, отъ чего въ былое время общество бы отпрянуло,-- да отъ чего и слѣдовало бы отпрянуть.... Подобно тому, какъ этотъ патріотизмъ еще не свидѣтельствуетъ ни о разумѣніи, ни объ искреннемъ признаніи самыхъ началъ народности, такъ и это новое отношеніе къ вѣрѣ и церкви старыхъ идеалистовъ и новыхъ консерваторовъ-патріотовъ -- не есть еще вѣра, не придаетъ силы церкви и не движетъ впередъ нашего религіознаго сознанія... Просимъ извиненія у читателей за это невольное отступленіе и возвращаемся къ предисловію г. Самарина.

Объяснивъ взглядъ на вѣру въ области научной, населенной у насъ довольно рѣдко, г. Самаринъ переходитъ къ той средѣ, которую обыкновенно называютъ обществомъ и которая только отчасти испытывала вліяніе науки, "получая отъ нея не начало, даже не выводы, а общее настроеніе или тонъ". На эту среду, говоритъ г. Сахаринъ, дѣйствовали гораздо сильнѣе обстоятельства иного рода, и дѣйствовали хотя безсознательно, но заодно съ наукой, а именно: