"Во главѣ этихъ обстоятельствъ стоялъ крупный, всѣмъ бросавшійся въ глаза фактъ церковной казенщины, иначе -- подчиненія вѣры внѣшнимъ для нея цѣлямъ узкаго, оффиціалъ наго консерватизма; одинъ этотъ фактъ, въ его безчисленныхъ проявленіяхъ, имѣлъ огромное вліяніе на умы. Причина понятна. Когда пускается въ оборотъ мысль подъ явнымъ клеймомъ невѣрія, она возбуждаетъ въ совѣсти если не противодѣйствіе, то по крайней мѣрѣ нѣкоторую къ себѣ недовѣрчивость, какъ выраженіе. нескрываемой вражды. Но когда оффиціальный консерватизмъ, подъ предлогомъ охраненія вѣры, благоволенія, къ ней и благочестивой заботливости о ея нуждахъ, мнетъ и душитъ ее въ своихъ безцеремоннымъ объятіяхъ, давая чувствовать всѣмъ и каждому, что онъ дорожитъ ею ради той службы, которую она несетъ на него,-- тогда, очень естественно, въ обществѣ зарождается мнѣніе, что такъ тому и слѣдуетъ быть, что иного отъ вѣры и ожидать нельзя, и что дѣйствительно таково ея назначеніе. Это убиваетъ всякое уваженіе къ вѣрѣ.
"Въ государственныхъ и общественныхъ учрежденіяхъ, въ законахъ и пріемахъ правительства,-- словомъ, въ томъ, что обыкновенно подразумѣвается подъ существующимъ порядкомъ вещей, всегда и вездѣ есть мѣсто для честной критики и законнаго осужденія. Пока люди, подъ этимъ порядкомъ живущіе, дѣйствительно живутъ, развиваются и идутъ впередъ, лучшіе, передовые люди никогда не находятъ въ немъ полнаго удовлетворенія всѣхъ, разумѣется разумныхъ, своихъ потребностей; въ этомъ неудовлетвореніи и въ исканіи лучшаго -- начало политическаго, правильнаго прогресса. Вѣра, какъ выраженіе безусловнаго, вѣчнаго и неизмѣняющагося, не можетъ и не должна имѣть къ этой области никакихъ прямыхъ отношеній; у нея нѣтъ готовыхъ формулъ, которыми бы она могла подслуживаться правительству или обществу въ разрѣшеніи вопросовъ государственнаго или гражданскаго права; область ея творчества -- личная совѣсть и только черезъ эту область, просвѣтлѣніемъ совѣсти и укрѣпленіемъ въ ней свободныхъ побужденій, участвуетъ она хотя рѣшительно, но всегда косвенно, въ развитіи юридическихъ отношеній. Но когда существующій порядокъ вещей, весь ц ѣ ликомъ, ставится подъ непосредственную охрану в ѣ ры; когда ей такъ-сказать навязывается одобреніе, благословеніе и освященіе всего, что есть въ данную минуту, но чего не было вчера и чего можетъ не быть завтра, тогда, естественно, всѣ, самыя разумныя, потребности, неудовлетворяемыя настоящимъ, всѣ, самыя мирныя и скромныя надежды на лучшее, наконецъ самая вѣра въ народную будущность, "-- все это пріучается смотрѣть на вѣру какъ на преграду, черезъ которую рано или поздно нужно будетъ перешагнуть и, мало-по-малу, склоняется къ невѣрію.
"Вѣра, по существу своему, не сговорчива и въ сдѣлки съ нею входить нельзя. Нельзя признавать ее условно, въ той мѣрѣ, въ какой она намъ нужна для нашихъ цѣлей, хотя бы и законныхъ. Вѣра воспитываетъ терпѣніе, самопожертвованіе и обуздываетъ личныя страсти,-- это такъ; но нельзя прибѣгать къ ней только тогда, когда страсти разыгрываются, и только для того, чтобы кого-нибудь урезонитъ или пристращать расправою на томъ свѣтѣ. Вѣра не палка, и въ рукахъ того, кто держитъ ее какъ палку, чтобы защищать себя и пугать другихъ, она разбивается въ щепы. Вѣра служитъ только тому, кто искренно вѣритъ, а кто вѣритъ, тотъ уважаетъ вѣру: а кто уважаетъ ее, тотъ не можетъ смотрѣть на нее какъ на средство. Требованіе отъ вѣры какой бы то ни было полицейской службы есть не что иное какъ своего рода проповѣдь невѣрія, можетъ -быть опаснѣйшая изъ всѣхъ, по ея общепонятности. У насъ и эта проповѣдь дѣлала свое дѣло.."
Въ этимъ двумъ видамъ невѣрія -- научному и казенному, г. Самаринъ присоединяетъ еще третій -- невѣріе или точнѣе безвѣріе, но не въ смыслѣ сознательнаго отрицанія вѣры, а какъ "свойство общественнаго темперамента, какъ результатъ безмыслія, безволія" и недостатка, какъ у отдѣльныхъ лицъ, такъ и у цѣлаго общества, какихъ бы то ни было сознанныхъ идеаловъ, "служащихъ въ одно время и побужденіями къ дѣятельности, и общепризнанными мѣрилами всякой дѣятельности". Отчего же происходитъ этотъ недостатокъ? Оттого, говоритъ г. Самаринъ, что общественные идеалы
"...не выдумываются и не навязываются; они слагаются сами собою, вырабатываясь постепенно, историческою жизнью цѣлаго народа, и передаются отъ одного поколѣнія другому безчисленными, незримыми нитями живаго преданія. Гдѣ историческое преданіе порвано, тамъ идеалы теряютъ свою жизненность, тускнѣютъ въ сознаніи и въ совѣсти; гдѣ каждое поколѣніе обзаводится для своего обихода новыми, всякаго рода идеалами, политическими, художественными, религіозными, тамъ они остаются на степени мнѣній или увлеченій, но не переходятъ въ убѣжденія и не пріобрѣтаютъ разумной силы надъ волей. Гдѣ съ каждымъ десятилѣтіемъ мѣняются основы и системы воспитанія общественнаго и частнаго, тамъ не бываетъ ни зрѣлости умственной, ни крѣпкаго закала характеровъ, ни строгости нравственныхъ требованій. Самая почва общественная мало-по-малу вывѣтривается; она, повидимому, не теряетъ своей воспріимчивости: она даже слишкомъ воспріимчива и неприхотлива; повидимому на ней можетъ рости все, но все обращается въ пустоцвѣтъ, и ничто не вызрѣваетъ въ плодъ. Такая почва неблагопріятна для вѣры, не потому конечно, чтобъ она отвергала ее систематически, а просто потому, что въ ней нѣтъ на нее запроса"...
Но само собой разумѣется, что общественная среда должна была заключать въ себѣ не мало и такихъ, которые не успокоивались на научномъ невѣріи, не мирились съ бытовымъ безвѣріемъ и болѣли душой, не умѣя ни оправдать свою внутреннюю потребность вѣры предъ строгимъ судомъ науки, ни согласить эту потребность съ тѣмъ, что по обиходнымъ понятіямъ и оффиціально выдавалось за неотъемлемую принадлежность вѣры. Вотъ какъ опредѣляетъ ихъ положеніе г. Самаринъ. "Вѣра сама по себѣ" -- говоритъ онъ --
".... едина, непреложна и неизмѣнна; но въ каждомъ обществѣ, и при каждой исторической обстановкѣ, она вызываетъ своеобразныя явленія, по существу своему измѣняющіяся, во всѣхъ отрасляхъ человѣческаго развитія, въ наукѣ, въ художествѣ, въ практическихъ примѣненіяхъ. Догматъ не измѣняется, но логическое формулированіе догмата и опредѣленіе отношеній его къ другимъ ученіямъ -- задача церковной науки -- развивается съ наукою рука объ руку; законъ любви не измѣняется, но примѣненіе его къ практикѣ, въ жизни семейной, общественной и государственной, постепенно совершенствуется и расширяется; наконецъ, внѣшняя сторона церкви, обрядъ, обычай, правила дисциплинарныя и административныя -- также измѣняются, приспособляясь къ обстоятельствамъ. Пока общество ясно создаетъ и горячо принимаетъ къ сердцу свой религіозный идеалъ, вся эта историческая, измѣняющаяся обстановка его, развиваясь и совершенствуясь безостановочно, всегда сохраняетъ свою современность, свою свѣжесть. Но, по мѣрѣ того какъ идеалъ начинаетъ тускнѣть и терять свою область надъ умами и совѣстями, изсякаетъ и общественная производительность въ этой, такъ сказать, при-церковной области. Историческія ея формы, въ наукѣ, въ обрядѣ, въ жизни, со всѣми ихъ случайностями, съ присущею имъ ограниченностью и неполнотою, остываютъ и твердѣютъ въ томъ видѣ, въ какомъ ихъ захватилъ параличъ, отнявшій у религіознаго органа его творческую силу. Черезъ это самое эти формы какъ будто приростаютъ къ вѣрѣ, получаютъ въ общественныхъ понятіяхъ одинаковую съ нею силу и обязательность, становятся чѣмъ-то непреложнымъ и неприкосновеннымъ какъ сама вѣра,-- словомъ, отождествляются съ нею. Между тѣмъ, кто же не понимаетъ, что историческія, окаменѣлыя формаціи XVII-го вѣка, въ свое время живыя, понятныя, удовлетворявшія потребностямъ своей эпохи и соотвѣтствовавшія степени ея развитія умственнаго, нравственнаго и политическаго, во многихъ отношеніяхъ становятся въ прямое противорѣчіе съ понятіями, запросами и нуждами ХІX-го вѣка? Послѣдствіе этого противорѣчія, всѣми болѣе или менѣе ощущаемаго, у насъ передъ глазами. Это та болѣзнь, которою страждутъ честныя, воспріимчивыя, по природѣ своей религіозныя души, которыхъ привлекаетъ къ вѣрѣ чутье истины, и которыхъ отталкиваетъ отъ нея сознанная невозможность согласить самыя безукоризненныя требованія ума и сердца съ обиходными представленіями, съ особеннаго рода узкостью и пошлостью -- стереотипныхъ понятій и опредѣленій, съ условленнымъ формализмомъ на практикѣ, съ тѣмъ хламомъ и соромъ, которыми, благодаря отсутствію честной и правдивой критики, загромождено у насъ преддверіе церкви и маскируется отъ взоровъ внѣ стоящихъ величавая стройность ея очертаній. Отсюда: это вѣчное шатаніе и колебаніе между двумя полюсами суевѣрія и сомнѣнія; отсюда: четвертый, самый прискорбный видъ невѣрія -- невѣріе взывающее къ помощи, невольное, добросовѣстное невѣріе -- отъ *
Такова въ общихъ чертахъ была среда, въ которой жилъ и умеръ Хомяковъ. Онъ былъ извѣстенъ ей какъ поэтъ, писатель, блистательный діалектикъ, талантливый мыслитель, способный вдумываться во все, но, за исключеніемъ очень не многихъ, онъ почти остался непонятъ своими современниками и подвергался самымъ противоположнымъ оцѣнкамъ. Его называли "дилеттантомъ", "парадоксальнымъ умомъ", обращающимся къ предметамъ самымъ разнообразнымъ,-- и менѣе всего предполагали въ немъ внутренней сосредоточенности, тогда какъ именно цѣльность и сосредоточенность и составляли его отличительное, характерное свойство,-- не только въ смыслѣ логической связности воззрѣнія во всѣхъ его частяхъ, но въ смыслѣ полнаго подчиненія воли сознанному закону, полнаго согласія жизни съ убѣжденіемъ. Въ чемъ же именно объединились у него умъ и воля, и какъ ближе опредѣлить эту отличительную черту Хомякова -- спрашиваетъ г. Самаринъ и самъ отвѣчаетъ на этотъ вопросъ тремя словами: " Хомяковъ жилъ въ " (разумѣется въ церкви православной, ибо двухъ церквей нѣтъ".... "Но мы чувствуемъ,-- прибавляетъ онъ -- что такое опредѣленіе большинству читателей покажется черезчуръ широкимъ и скуднымъ", и поясняетъ такъ свою мысль:
"Все дѣло въ томъ, что разумѣть подъ словами: жить въ церкви. Въ томъ смыслѣ, въ какомъ они употреблены нами, это значитъ: вопервыхъ, имѣть въ себѣ несомнѣнное убѣжденіе въ томъ, что церковь есть не только что-нибудь, не только нѣчто полезное или даже необходимое, а именно и дѣйствительно то самое и все то, за что она себя выдаетъ, то есть: явленіе на землѣ безпримѣсной истины и несокрушимой правды; далѣе, это значитъ: всецѣло и совершенно свободно подчинить свою волю тому закону, который правитъ церковью; наконецъ, это значитъ: чувствовать себя живою частицею живаго цѣлаго, называющаго себя церковью, и ставить свое духовное общеніе съ этихъ цѣлымъ превыше всего въ мірѣ.
"Если насъ спросятъ: да развѣ не всѣ православные живутъ въ церкви? то мы, не задумываясь, отвѣтимъ:, далеко не всѣ. Мы живемъ въ своей семьѣ, въ своемъ обществѣ, даже, до извѣстной степени, въ современномъ намъ человѣчествѣ; живемъ также, хотя еще въ меньшей степени, въ своемъ народѣ; въ церкви же мы числимся, но не живемъ. Мы иногда заглядываемъ въ нее, иногда справляемся съ нею, потому что такъ принято, и потому что иногда это бываетъ нужно; напримѣръ, подъ вліяніемъ заботы о какой-нибудь нашей выгодѣ, положимъ хоть о сбереженіи нашихъ полей отъ потравъ или нашихъ лѣсовъ отъ порубокъ, мы вспомнимъ, что церковь учитъ нуждающихся терпѣнію и запрещаетъ посягать на чужую собственность. Учитъ -- дѣйствительно, но вѣдь не одному этому, а еще и другому, и многому другому. Или, напримѣръ, въ одно прекрасное утро, узнавъ что на Руси наплодились нигилисты, мы начинаемъ бросать въ нихъ и сводомъ законовъ, и политическою экономіею, и общественнымъ мнѣніемъ Европы, да ужъ заразъ и религіею -- благо она подвернулась намъ подъ руку. И здѣсь опять несомнѣнно, что нигилизмъ осуждается вѣрою; жаль только, что мы вспомнили объ ней поздно, съ перепугу, и что она намъ понадобилась только какъ камень"....