"Вообще можно сказать -- продолжаетъ далѣе авторъ предисловія -- что мы относимся къ церкви по обязанности, по чувству долга, какъ къ тѣмъ нѣжнымъ, престарѣлымъ родственникамъ, къ которымъ мы забѣгаемъ раза два или три въ годъ или какъ къ добрымъ пріятелямъ, съ которыми мы не имѣемъ ничего общаго, то у которыхъ въ случаѣ крайности иногда занимаемъ деньги. Хомяковъ вовсе не относился къ церкви, именно потому что онъ въ ней, и не по временамъ, не урывками, а всегда и постоянно, отъ ранняго дѣтства" и до смерти... "Церковь была для него живымъ средоточіемъ, изъ котораго исходили и къ которому возвращались всѣ его помыслы; онъ стоялъ передъ ея лицомъ и по ея закону творилъ надъ самимъ собою внутренній судъ; всѣмъ, что было для него дорого, онъ дорожилъ по отношенію къ ней; ей служилъ, ее оборонялъ, къ ней прочищалъ дорогу отъ заблужденій и предубѣжденій, всѣмъ ея радостямъ радовался, всѣми ея страданіями болѣлъ внутренно, глубоко, всею душою. Да, онъ въ ней жилъ", повторяетъ г. Самаринъ и подкрѣпляетъ затѣмъ свое слово нѣкоторыми примѣрами и біографическими данными о Хомяковѣ... Но живя такимъ образомъ въ церкви, Хомяковъ, говоритъ г. Самаринъ, представлялъ въ то же время "оригинальное, почти небывалое у насъ явленіе: полнѣйшей свободы въ религіозномъ сознаніи".

Этимъ онъ поражалъ всѣхъ, даже своихъ заклятыхъ противниковъ. Знакомый со всѣми доводами, открытіями и результатами критической науки, онъ смѣло, по выраженію о немъ Англичанина Станлея, опускался въ такую глубь скепсиса, въ которую обыкновенно не смѣютъ и заглядывать у насъ люди "вѣрующіе", боясь чтобы не закружилась у нихъ голова,-- и выносилъ оттуда свои убѣжденія вполнѣ цѣлыми и неповрежденными. Сближавшіеся съ нимъ не могли не поражаться другой его чертою: Хомяковъ... Но уступаемъ опять слово самому г. Самарину:

"....Хомяковъ не только дорожилъ вѣрою, но вмѣстѣ съ тѣмъ питалъ несомнѣнную увѣренность въ ея; оттого онъ ничего не боялся за нее, а оттого что не боялся, онъ всегда и на все смотрѣлъ во всѣ глаза, никогда ни передъ чѣмъ не жмурилъ ихъ, ни отъ чего не отмахивался и не кривилъ душою передъ своимъ сознаніемъ; вполнѣ свободный, то-есть вполнѣ правдивый въ своемъ убѣжденіи, онъ требовалъ той же свободы, того же права быть правдивымъ и для другихъ. Въ то время, когда у насъ, въ виду распространявшагося въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ невѣрія, зарождались предположенія въ родѣ того, что не худо бы положить въ основаніе преподаванія геологіи книгу Бытія, онъ прямо и рѣшительно высказалъ въ одной запискѣ, что многіе изъ тѣхъ результатовъ, къ которымъ науки естественныя и историческая критика пришли своимъ законнымъ путемъ, противорѣчать принятымъ преданіямъ: что этого скрывать не должно, и что было бы не только не разумно, но и оскорбительно для вѣры стѣснять свободное развитіе науки {"Наукѣ нужна не только свобода мнѣнія, но и сомнѣнія, говоритъ въ этой запискѣ (писанной, кажется, въ 1850 году) Хомяковъ. Она была напечатана вами въ "Днѣ" въ 1 No (1 окт. 1861 г.).}, такъ какъ, съ одной стороны, сама наука еще далеко не высказала своего послѣдняго, слова, а съ другой, никто сказать не можетъ: все ли мы поняли, что намъ повѣдано, и вѣрно ли поняли. Всѣ сколько-нибудь всматривавшіеся въ обыкновенный типъ человѣка набожнаго, встрѣчающійся у насъ и вездѣ въ образованномъ кругу, вѣроятно замѣчали, что набожный человѣкъ очень часто дорожитъ своею вѣрою, не столько какъ несомнѣнною истиною, сколько ради того личнаго успокоенія, которое онъ въ ней обрѣтаетъ {Въ этомъ смыслѣ кто-то сказалъ, и многіе повторяютъ, какъ мудрое изреченіе, что еслибы не было Бога, то слѣдовало бы выдумать его, не подозрѣвая, что это слово есть полнѣйшая исповѣдь невѣрія, дошедшаго до цинизма. Прим. г. Самарина.}. Онъ бережетъ и холитъ ее, какъ вещь цѣнную, но, въ то же время, хрупкую и не совсѣмъ надежную. Это отношеніе къ вѣрѣ подбито, съ одной стороны, затаеннымъ, часто, безсознательнымъ для самого вѣрующаго, но очень замѣтнымъ для другихъ невѣріемъ, съ другой стороны, оно не чуждо и нѣкоторой доли особеннаго рода эгоизма -- эгоизма самоспасенія. Отъ этого, именно отъ того, что вкралось въ душу сомнѣніе въ несокрушимость вѣры, набожный человѣкъ такъ часто обнаруживаетъ крайнее снисхожденіе и малодушную терпимость къ тѣмъ болѣзненнымъ наростамъ, которые, всегда и вездѣ, встрѣчаются на исторической оболочкѣ церкви; онъ внутренно сознаетъ въ томъ и другомъ проявленіи мнимой церковности суевѣріе, натяжку, обманъ или ложь; но у него не поворачивается языкъ назвать вещь по имени; онъ видитъ злоупотребленіе, а рука не поднимается устранить его -- ему страшно. Все это какъ будто освящено церковностью, все обкурено ладаномъ, все окроплено.-- "Какъ бы -- думаетъ онъ -- снимая наростъ, не поранить живаго тѣла, и выдержитъ ли оно операцію? Вотъ кругомъ стоять врачи, давно приговорившіе его къ смерти, ну, какъ они правы!" И набожный человѣкъ,-- забывая, что это тѣло, за которое онъ дрожитъ, есть тѣло Христово, а не тѣло духовенства, или Россіи, или Греціи,-- притворяется, будто ничего не видитъ и не слышитъ, отмалчивается, отписывается, лукавитъ душою передъ собою и другими, оправдывая на словахъ то, что самъ про себя осуждаетъ. Совершенную противоположность къ этому, всѣмъ намъ хорошо знакомому типу представлялъ Хомяковъ. Онъ дорожилъ вѣрою какъ истиною, а не какъ удовлетвореніемъ для себя, помимо и независимо отъ ея истинности. Самая мысль, что какая-нибудь подмѣсь лжи или неправды можетъ такъ крѣпко прироста къ истинѣ, что нужно, въ интересахъ истины, щадить эту ложь и неправду, возмущала и оскорбляла его сильнѣе чѣмъ что-либо, и этотъ видъ безсознательнаго малодушія, или сознательнаго фарисейства онъ преслѣдовалъ во всѣхъ его проявленіяхъ самою безпощадною ироніей. Онъ имѣлъ въ себѣ дерзновеніе вѣры. Оттого я случалось, что люди набожные отъ него открещивались и говорили, что для него нѣтъ ничего святаго, въ то время какъ озадаченные встрѣчею съ нимъ нигилисты говорили: "какъ жаль, что такой человѣкъ погрязъ въ византійствѣ"! Для людей безразлично равнодушныхъ къ вѣрѣ, Хомяковъ былъ страненъ и смѣшонъ; для людей, оказывающихъ вѣрѣ свое высокое покровительство, онъ былъ невыносимъ, онъ безпокоилъ ихъ; для людей сознательно и, по-своему, добросовѣстно отвергающихъ вѣру, онъ былъ живымъ возраженіемъ, передъ которымъ они становились втупикъ; наконецъ для людей, сохранившихъ въ себѣ чуткость неповрежденнаго религіознаго смысла, но запутавшихся въ противорѣчіяхъ и раздвоившихся душою, онъ былъ своего рода эмансипаторомъ, онъ выводилъ ихъ на просторъ, на свѣтъ Божій, и возвращалъ имъ цѣльность религіознаго сознанія..."

Чтобы вполнѣ уяснить, какого рода эмансипаторомъ являлся Хомяковъ для людей, томившихся мнимою несовмѣстностью вѣры съ свободой сознанія, г. Самаринъ вновь возвращается къ характеристикѣ недоразумѣній, застилающихъ для большинства образъ церкви. Этихъ недоразумѣній такъ много, говоритъ онъ,--

"...такъ много, что нѣтъ возможности ихъ перечислить; но мы едвали ошибемся сказавъ, что они сводятся окончательно къ одному, а именно: къ предположенію мнимой невозможности согласить то, чему учитъ и предписываетъ церковь, съ живою, законною, прирожденною человѣку потребностью свободы. Мы употребили слово самое неопредѣленное -- свобода и не считаемъ нужнымъ опредѣлять его ближе; ибо у него нѣтъ такого значенія, въ которомъ бы оно не противопоставлялось церкви: такія у насъ теперь сложились понятія"...

"Возьмите свободу гражданскую, въ смыслѣ отсутствія внѣшняго принужденія въ дѣлахъ совѣсти, и вы услышите, что она несовмѣстна съ церковью. Почему же такъ думаютъ? А потому, что на практикѣ эта свобода сталкивается съ такими законами и порядками, изъ которыхъ невѣріе выводитъ, что вѣра и фанатизмъ одно и то же, а фанатизмъ требуетъ гоненій, и церковь непремѣнно бы ихъ потребовала, еслибы свѣтская власть, выбившись изъ-подъ ея опеки, до нѣкоторой степени не обуздывала прирожденныхъ ей поползновеній {Многіе ли, напримѣръ, догадываются, что уголовныя преслѣдованія за отпаденіе отъ истинной вѣры гораздо, по существу своему, противнѣе духу церкви, чѣмъ такъ-называемому гуманизму или либерализму? Прим. г. Самарина.}.

"Возьмите свободу политическую, въ смыслѣ проявленнаго и узаконеннаго участія гражданъ въ дѣлахъ государственныхъ, и здѣсь вы натолкнетесь на кажущееся противорѣчіе; ибо, принявъ комплименты, произносимые въ табельные дни, за догматы, риторику за ученіе, лесть за исповѣданіе, невѣріе успѣло убѣдить многихъ, что церковь не только благословляетъ идею государства, т. е. народный союзъ подъ общепризнанною властью, но освящаетъ будто бы именно одну изъ формъ государственнаго союза за исключеніемъ всѣхъ другихъ, опредѣляетъ будто бы эту власть какъ непосредственный даръ Божій, какъ частную собственность лица или рода, и тѣмъ становится поперекъ всякому политическому прогрессу, заранѣе осуждая его какъ посягательство на Божественную заповѣдь.

"Наконецъ, возьмите свободу мысли, самую дорогую, самую святую, самую нужную изъ всѣхъ, и здѣсь уже вы услышите не одинокіе голоса, а цѣлый хоръ, который возвѣститъ вамъ, что вѣра и свобода мысли -- два взаимно-исключающіяся понятія, что не даромъ в ѣ рующій (croyant) и свободно-мыслящій (libre penseur) всегда противопоставляются одинъ другому; что кто дорожитъ свободою своей мысли, тотъ долженъ распроститься съ церковью, а кто не можетъ обойтись безъ вѣры, тотъ долженъ непремѣнно обрѣзать крылья своей мысли, запереть ее въ клѣтку, наложить на нее запретъ и сдержать прирожденное ей стремленіе къ истинѣ, и только къ истинѣ "...

Разъясненіе этихъ недоразумѣній составляло главную тему и характеръ полемическихъ бесѣдъ Хомякова. Повторимъ здѣсь снова то, что приводили мы изъ предисловія г. Самарина въ прошлый разъ: живые умы и воспріимчивыя души выносили изъ этихъ бесѣдъ то убѣжденіе, или положимъ, хоть то ощущеніе, что

"...нѣтъ такой истины научной, которая бы не согласовалась или не должна была окончательно совпасть съ истиною повѣданною; что нѣтъ такого чувства или стремленія, въ нравственномъ отношеніи безукоризненнаго, нѣтъ такой разумной потребности, какого бы рода она ни была, отъ которыхъ бы мы должны были отказаться, вопреки нашему сознанію и нашей совѣсти, чтобы купить успокоеніе въ лонѣ церкви,-- словомъ, что можно вѣрить честно, добросовѣстно и свободно, что иначе какъ честно, добросовѣстно и свободно нельзя и вѣрить. Вотъ что уяснялъ, развивалъ, доказывалъ Хомяковъ своимъ могучимъ, неотразимымъ словомъ и слову своему онъ самъ, всѣмъ существомъ своимъ, служилъ живымъ подтвержденіемъ и свидѣтельствомъ. Вотъ въ какомъ смыслѣ мы назвали его эмансипаторомъ людей расположенныхъ вѣрить, но запуганныхъ и смущенныхъ встрѣчею съ противорѣчіями повидимому неразрѣшимыми. Узнавъ его, они начинали дышать полною грудью, чувствуя себя какъ бы освобожденными въ своемъ религіозномъ сознаніи и какъ бы оправданными въ своемъ внутреннемъ протестѣ противъ всѣхъ двуличныхъ и незаконныхъ, хотя подчасъ и соблазнительныхъ, сдѣлокъ съ тою примѣсью лжи, неправды и условности, которою застилается въ нашихъ понятіяхъ образъ церкви"...