Дающая предостережения рука не оскудевает. Из непроницаемой выси "личного усмотрения", от щедрот поставленной над литературою власти ниспослано на нас, в течение 10 1/2 месяцев, три предостережения, три месяца вынужденного молчания, и по возобновлении "Москвы" с 1 июля - два предостережения снова. Такое внимание, такое "систематическое охуждение" (выражаясь языком пятого предостережения), затрудняя издание, нанося ему значительный ущерб имущественный и нравственный, не смутило бы, однако, нас в отправлении нашего редакторского долга, не побудило бы нас к напрасному ропоту или немощному отпору. Но на сей раз предостережение, данное нам, такого свойства, что мы не можем молчать, не должны молчать: молчание с нашей стороны было бы преступлением. Мы вполне сознаем опасность, которой подвергаем свою газету, но тем не менее мы обязаны пред собой, пред обществом, пред правительством, пред всею Россией, поднять голос в защиту нашей долгой общественной, всем ведомой, всем открытой, ныне оклеветанной деятельности. Со всею силой негодования оскорбленного чувства чести, мы громко, во всеуслышание, протестуем против несправедливого, оскорбительного обвинения. Мы оскорблены в нашем достоинстве гражданина, писателя, русского. Предостережение обвиняет нас "в систематическом (то есть предумышленном) охуждении действий правительства, в систематическом возбуждении к нему недоверия и неуважения"; оно утверждает, что такое направление "нередко составляет отличительный характер статей и корреспонденции, печатаемых в газете "Москва". Затем оно же обвиняет нас, как увидят ниже читатели, в умышленном насилии логического смысла и искажении фактов, "направленном к возбуждению страстей и общественного неудовольствия"! Таким образом, предостережение пытается заклеймить нашу честность гражданскую, нашу добросовестность как писателя и как человека и выставить наши отношения к правительству не только преступными, но и непростительно легкомысленными, обличающими совершенное непонимание условий русской действительности, - следовательно, до постыдности недостойными серьезного публициста.
Мы, с своей стороны, утверждаем, что никогда систематическое охуждение, ни тем менее возбуждение чувств неуважения и недоверия к правительству, не только не входили в наши помыслы и виды, не только ни редко, ни нередко, не составляли отличительного характера статей и корреспонденции "Москвы", но ни в каких статьях и корреспонденциях нашей газеты не находили себе проявления. Отличительный характер нашей газеты есть, прежде всего, отсутствие всякой предумышленности - понятие, выраженное предостережением в слове "систематическое", - есть полнейшая независимость и искренность в оценке явлений и событий нашей внутренней политической жизни. Мы с непритворною, вполне свободною радостью приветствовали и приветствуем правительство во всех его благих начинаниях; мы постоянно и неутомимо оказывали нашу посильную поддержку всем современным благим преобразованиям, исходившим - заметим мимоходом - от той верховной власти, которая одна в России и может назваться правительством. Мы, правда, систематически отделяли понятие о правительстве от понятия об администрации; мы никогда не смешивали этих двух понятий, и всякий раз, как приходилось нам подвергать критике меры и распоряжения различных властей, мы систематически выгораживали достоинство основного начала власти, выделяли из критики верховный правительственный принцип. Признавая его неприкосновенность, мы пользовались правом обсуждения во всей широте пределов, законом дозволенных. Эти пределы довольно просторны; они не обязывают нас относиться сочувственно к тому, что нам несочувственно, ни тем менее благоговеть сердцем и словом пред всяким распоряжением администрации.
"Систематическое охуждение действий правительства, возбуждение к нему недоверия и неуважения"! Это обвинение - характера уголовного; оно предусмотрено в 1-ом п. 9-й статьи IV отдела законоположения 6 апреля о печати ("колебание доверия", "возбуждение неуважения"и пр.) и подвергает виновного, конечно только по суду, значительному уголовному наказанию. Никто не может быть обвинен - гласят основные наши законы - в уголовном преступлении, не быв привлечен в то же время к следствию и суду. Между тем гласно и всенародно обвиненные министром внутренних дел в действии, отнесенном законами к проступкам уголовного свойства, мы не только не привлечены к следствию и суду, где всякому обвиняемому, будь он даже вор, укравший гривенник из чужого кармана, предоставляются все средства к защите и оправданию, но лишены всяких средств к защите и оправданию, лишены права протеста, жалобы и апелляции. Наш сегодняшний протест, вынуждаемый нравственною необходимостью, есть, конечно, в глазах Главного управления по делам печати, дело незаконное! Мы спрашиваем всех: может ли быть брошено в лицо кому бы то ни было, да еще печатно, обвинение такого преступного характера, с лишением обвиненного способов к оправданию? Может ли быть нанесено чьей-либо гражданской чести такое публичное оскорбление со стороны администрации, без законных, взвешенных судом оснований? Не имеем ли мы права, если не формального, то нравственного, требовать удовлетворения, требовать суда, требовать доказательств, наконец, от той власти, которая дозволяет себе налагать клеймо обвинения на всю деятельность и самую личность человека, даже не предъявляя доказательств?
"Систематическое охуждение действий правительства и возбуждение к нему неуважения и недоверия"! В каких статьях? В каких корреспонденциях? Пересматриваем все статьи наши с 1 июля (то есть по возобновлении газеты, - чтобы не поднимать старых, поконченных счетов) и спрашиваем смело: разве в том систематическое охуждение действий правительства, что мы систематически ратуем за совершенное правительством уничтожение крепостного права, против всяких нападений на эту меру, глухих и даже явных? Разве в том систематическое возбуждение чувств недоверия и неуважения, что мы систематически возбуждаем чувства доверия и уважения к новым судебным уставам 20 ноября? Разве в том систематическое охуждение правительства, что мы отстаиваем основные начала земских учреждений, введенных правительством, против тех, которые называют их исчадием учения французской революции? В том ли охуждение, что мы выразили такое громкое одобрение дипломатическим действиям нашего кабинета на Востоке и так высоко превознесли значение последней декларации? В том ли охуждение, что мы таким горячим приветом встретили "новую благодетельную бытовую реформу", касавшуюся устройства быта отставных и бессрочноотпускных солдат? ("Москва", No 91). В том ли охуждение, что мы поспешили заявить сочувствие правительственным требованиям о введении русского языка в официальное делопроизводство прибалтийских губерний? В том ли, наконец, сказалось наше стремление возбудить к русскому правительству чувства неуважения и недоверия, что мы так долго, так упорно вступались за честь и достоинство как его, так и России, против ожесточенных нападок, угроз и клевет немецкой заграничной печати и ее прибалтийских корреспондентов?..
Мы не окончили бы нашего перечня в пределах газетной статьи, если бы вздумали перечислять все сотни статей, посвященных этим и другим вопросам, по которым мы всегда шли заодно с нашим правительством. Не выразили мы - это правда - сочувствия к системе предостережений, за что и получили предостережение, по счету 4-е; но, не говоря уже о том, что само правительство не признало закона 6 апреля о печати органическим, а только временною мерой, мы, при всем нашем нерасположении к системе "личного усмотрения", от которой уже терпели так много и так часто, ни разу не думали "колебать ее обязательной силы", что собственно только и воспрещается законом при обсуждении правительственных действий. Мы не отнеслись с восхвалениями к новейшему ограничению свободы печати по поводу прений и протоколов общественных собраний, но мы не призывали никого к неповиновению этой стеснительной мере, напротив, подчинились ей вполне и доказали это на деле. Мы заявили о несогласии своем с проектом Министерства внутренних дел о рабочих ротах из неплательщиков недоимок; но разве можно видеть в разборе этого проекта, напечатанного с целью вызвать его обсуждение, систематическое охуждение самого правительства? Мы сетовали на неудачные распоряжения нашего финансового ведомства, вредные для нашей промышленности и торговли, но тут же заявляли и о сочувствии своем, и о благодарности публики к тем мерам, которые обещали быть благодетельными. Где же, спрашиваем, систематическое охуждение действий правительства, где же систематическое возбуждение неуважения к нему и недоверия? Можем ли мы сносить покорно такое всенародное поношение нашей публицистической деятельности? Можем ли, наконец, не видеть, по отношению к нам, со стороны высшей литературной полиции, "систематическое охуждение" нашей газеты, возбуждение к ней в публике "недоверия и неуважения"?..
Обратимся теперь к самой статье 183-го номера "Москвы", подавшей повод к предостережению и к тем предварительным "соображениям", которых мы не могли не отвергнуть и не перестаем отвергать всею силою нашего слова. По словам предостережения, характером "систематического охуждения правительства и возбуждения чувств недоверия к нему и неуважения" отличается именно эта статья, вообще вся, и в особенности в некоторых местах. Мы же скажем: эта статья отличается одним, резко выдающимся характером: защиты русских промышленных и торговых интересов против деспотизма теории, против доктринерства чиновников - фритредеров. Она посвящена разбору некоторых заседаний комиссии, составленной для пересмотра тарифа как из чиновников, так и из частных лиц. Как бы резки ни были наши отзывы о мнениях и прениях этой комиссии, о словах гг. Бутовского, Семенова и Тернера, - мы не думаем однако же, чтобы такая комиссия могла назваться правительством. С нашею склонностью к систематичности, мы никак не можем допустить такого смешения понятий, не можем даже дозволить себе ставить правительство и комиссию на один уровень, или признавать вышеупомянутых почтенных чиновников за "правительственные власти". Если наша статья и возбуждает некоторое недоверие к их практичности и даже неуважение к их мнениям о кофе, о пользе пикулей и консервов, так разве это то же, что систематически возбуждать чувство недоверия и неуважения к самому правительству? Мы могли, конечно, предположить, что сами гг. фритредеры не прочь для себя от протекционизма власти и что ревностные друзья свободы торговли - не в той же мере друзья и свободного слова, но мы не могли никогда догадаться о существовании какой-либо логической связи между правительством и комиссией, не имеющей даже утверждения в законодательном порядке, - между гг. Тернером, Бутовским, Семеновым и "установленными властями". Мы вступились между прочим именно за то, что комиссией не соблюдается требование докладной записки г. министра финансов и что вместо "увеличения таможенного дохода" она начала с уменьшения его, по приблизительному расчету, на 1 1/2 миллиона рублей.
Мы сочли нужным, в ограждение чести правительства, обратить внимание лиц, власть имеющих, на слова "Гамбургской газеты" и на то ее, невыгодное для русского правительства, мнение, повод к которому, к сожалению, подает именно эта комиссия. Мы приглашаем всех наших читателей перечесть статью 183-го номера: мы откровенно сознаемся, что первоначальные действия комиссии подверглись в ней полному охуждению, но не правительства; наши слова способны возбудить к ней недоверие и, может быть, даже неуважение к взглядам некоторых ее членов, но не к правительству.
В пример уже известного читателям отличительного нашего характера, предостережение опирается в особенности на следующие два места: первое из них - это первые 13 строк нашей статьи. Мы сказали:
"Удивительное время мы проживаем. Никто не в состоянии сказать - при чем он, где он и имеет ли возможность и право пользоваться своим трудом, своим капиталом. Никто не чувствует под собою твердой почвы. Колеблется кредит, потому что нет веры ни во что, ибо самые торжественные заявления, хоть бы, например, о водворении русского землевладения в Западном крае, - оказываются совершенною тщетой, как это можно видеть из отчета о последнем общем собрании Общества взаимного поземельного кредита".
Мы позволим себе предположить вопрос: справедливо или нет описанное нами состояние нашего кредита? Имея своею задачей способствовать, всеми зависящими от нее литературными средствами, развитию отечественной торговли, промышленности и их жизненной основы - кредита, могла ли наша газета выразиться иначе? Основа кредита - доверие; если он колеблется, то мы не вправе утверждать, что он крепок, и отрицать логический вывод, истекающий из связи кредита с доверием. Когда мы говорим об отсутствии доверия, так разумеем, конечно, не правительство, а ту компликацию лиц и обстоятельств, которая полагает помехи наилучшим намерениям и начинаниям правительства. В пример мы привели именно дело о водворении русского землевладения в Западном крае, где благому, всем известному, не однажды в нашей газете провозглашенному начинанию правительства дан такой противоположный исход Обществом взаимного поземельного кредита. Или уже лишены мы права охуждать действие даже и этого, сколько нам известно, частного общества? Или уже и его должны мы считать правительством? Или волей-неволей обязаны мы признавать, что, приняв в свою кассу пятимиллионный фонд, назначенный правительством для дела русского землевладения в Западном крае, и затем, давши ему совсем другое употребление, Общество подвигает к исполнению вышеупомянутое благое начинание правительства? Но сколько бы ни давали нам предостережений, пока есть у нас возможность писать и печатать, мы не перестанем утверждать, что действие Общества поземельного кредита значительно поколебало веру в успех дела русского землевладения; мы не перестанем отстаивать свое право выражать о действиях Общества то мнение, которое признаем справедливым; не перестанем отделять понятие о правительстве от понятия об этом Обществе. Точно так же не можем мы не признать, что первоначальные действия тарифной комиссии не совсем согласны с уверением докладной записки г. министра финансов о том, что цель пересмотра тарифа - это: увеличение таможенного дохода, не касаясь коренных начал охранительной системы; а если не совсем согласны, то и не способны содействовать упрочению кредита. Где же тут с нашей стороны систематическое охуждение действий правительства? Где нарушение дозволенных нам законом 6 апреля пределов критики правительственных мер и распоряжений?