Какъ сказочный богатырь, у котораго чьимъ-то злымъ чародѣйствомъ отведена сила, занесенный съ размаху ударъ бьетъ въ пустой воздухъ, могучія руки падаютъ въ немочи,-- такъ и Россія невольно спрашиваетъ и дивится: отчего же такъ, до сихъ поръ, безсильны силы, что слышалъ и неперестаетъ слышать въ себѣ и теперь ея великанъ-народъ?
Свѣта, свѣта, какъ можно болѣе свѣта, вотъ что нужно теперь Россіи,-- въ свѣтѣ бодрость и мощь, власть и даръ обновленіи!-- свѣта, чтобы разошлася мгла, чтобы разсѣялся чадъ смрадныхъ слуховъ и толковъ... Но скуденъ свѣтъ, льющійся намъ изъ-за роковой зарубежной дали. Съ болѣзненнымъ напряженіемъ всматривается въ нее Россія и, какъ сквозь туманъ, видитъ лишь до сихъ поръ печальные призраки несчетныхъ геройскихъ жертвъ... Страстно прислушивается, но кромѣ ужасающихъ цифръ убитыхъ и раненыхъ и отрывочныхъ смутныхъ вѣстей, ничего не доходитъ до нея отъ органовъ Русской власти.
Въ самомъ дѣлѣ, не лаконическими же оффиціальными депешами, къ томуже всегда запаздывающими, можетъ быть утолена законная, праведная жажда свѣдѣній, которою мучаются семьи, которою томится Россія въ эту упорную, лютую, кровопролитнѣйшую изъ войнъ. Не странно-ли,-- да и не стыдно-ли,-- что вся эта великая, позади русской арміи выжидающая Россія, отъ верхнихъ слоевъ до нижнихъ, отъ знатныхъ палатъ до избы, осуждена пробавляться иностранными корреспонденціями и только въ нихъ ловить себѣ лучей истины! Эта высокая честь досталась преимущественно на долю двухъ англійскихъ корреспондентовъ, Форбса и Макъ-Гахана. Ихъ независимое, безпристрастное слово внушило довѣріе, болѣе чѣмъ робкія, строго процѣживаемыя цензурой сказанія русскихъ корреспондентовъ,-- и благодареніе имъ! Благодареніе за ихъ сочувствіе нашему дѣлу, за ихъ благоговѣйное уваженіе къ нашему солдату, за похвалу храбрости нашихъ офицеровъ -- и всего болѣе за трезвую, горькую правду. Эта правда, въ переводѣ русскихъ газетъ, обошла всю Россію, такъ какъ едвали найдется теперь хоть одно село на Руси, гдѣ бы не читались газеты... Это не то, что было прежде, и объ этомъ можетъ-быть не безполезно было бы вспомнить и за Кавказомъ, и за Дунаемъ...
Да, недоумѣніе, какъ грозная туча, облегло всю нашу землю отъ края до края, но только недоумѣніе,-- не уныніе, нѣтъ! На всемъ этомъ необъятномъ пространствѣ, среди милліоновъ народныхъ массъ, не проронится ни слова жалобы или ропота: "къ чему, да на что, да изъ-за чего повелась война?" -- народъ лишь недоумѣваетъ, почему она такъ ведется, а не иначе, почему доблестнѣйшія въ мірѣ войска доселѣ не добудутъ побѣды? Ни на одинъ мигъ не вкралось въ его душу сомнѣніе въ непреложности и святости предпринятой борьбы, ни разу не поколебалась рѣшимость довершить начатое до конца, нести ея тяготы до конца... И онъ донесетъ ихъ, и вынесетъ на своихъ могучихъ плечахъ достоинство Россіи и свершеніе историческаго завѣта, и искупитъ своею кровью грѣхи, тормозящіе ему побѣду.
Не на простой народъ, впрочемъ, ложатся эти грѣхи, не на эту "меньшую братію", какъ высокомѣрно-снисходительно чествуютъ его иногда въ нашемъ обществѣ, а именно на насъ, на "старшую братію", на ту нашу общественную среду, которой самый главный, самый пагубный грѣхъ -- корень всѣхъ нашихъ золъ и бѣдствій -- въ отчужденіи отъ русской народности. Ни на чемъ не сказалось такъ рѣзко это отчужденіе, это различіе между упомянутою средою и остальнымъ народомъ, какъ именно на настоящей войнѣ. Въ то самое время, какъ враги наши ликуютъ и надмеваются, когда самоотверженно гибнутъ тысячами наши воины, а оставшіеся въ живыхъ еще выше выросли, еще крѣпче закалились духомъ и ждутъ не дождутся изъ Россіи словъ одобренія и ободренія,-- какіе голоса, имъ въ утѣшеніе и назиданіе, громче и громче начинаютъ подниматься изъ этой среды и скоро, пожалуй, раздадутся оглушительнымъ хоромъ? Будто скорбя, они пророчатъ Россіи чуть не окончательное пораженіе... "Видите, видите" -- вопіютъ они, худо скрывая злорадство и парадируя въ новой для себя роли народолюбцевъ -- "мы были правы, да! мы были правы, мы всѣми способами противились этой безумной, безпричинной войнѣ, надвязанной Россіи дерзостью Славянскаго Комитета, сумасбродствомъ журналистовъ, фанатиковъ, которыхъ къ несчастію не успѣли унять. Что намъ за дѣло до какихъ-то Славянъ, Болгаръ и Сербовъ? Мы прежде всего Русскіе, Русскіе, ни о чемъ не должны мы думать и пещись какъ о Россіи,-- куда намъ освобождать и просвѣщать другихъ, у насъ и своихъ бѣдъ довольно, мы о нихъ заботимся, о народѣ болѣемъ,-- у насъ даже вотъ и проекты разные понаписаны,-- но насъ не послушали, нашъ совѣтъ отвергли, и что взяли? Что взяли?".
Не стоило бы даже удостоивать вниманія этотъ возгласъ дешевой мудрости и важнаго легкомыслія, еслибъ вся эта умственная и духовная ничтожность (на которую неизбѣжно обреченъ каждый, отчуждающійся своей народности) не была подчасъ надѣлена извѣстнымъ значеніемъ и высоко простирающимся вліяніемъ. Кто-жь, какъ не они, помимо случайныхъ военныхъ ошибокъ, главные виновники неудачъ, бѣдствій, того множества жертвъ, которое они оплакиваютъ? На кого, какъ' не на нихъ, по преимуществу должно пасть это излишество пролитой крови? Не они ли усилили врага, задержавъ ударъ, благовременно ему наносимый и снабдивъ его потребнымъ досугомъ? Война безпричинная, война навязанная!... Они и видя не видятъ, и слыша не слышатъ. Не растолковать ни иностранцамъ, ни имъ святой простоты и естественности народныхъ побужденій къ войнѣ и ея міроваго, историческаго смысла... Но мы не можемъ, мы не должны молчать,-- авось хоть кому-либо изъ нихъ пройдетъ въ душу слово истины.
Эта война -- историческая необходимость; эта война -- народная, и никогда ни къ какой войнѣ не относился народъ съ такимъ сознательнымъ участіемъ. "Но мы и сами народъ" -- слышится мнѣ новомодное возраженіе. Да, они точно часть народа и даже верхній его слой, но только къ прискорбію вывѣтрившійся и потому самому безплодный. Они призваны быть народу высшимъ Органомъ сознанія, но имъ невѣдома и чужда та стихія народнаго духа, которая пребываетъ въ народныхъ массахъ и творитъ историческую жизнь.... "Это поклепъ на народныя массы -- возражаютъ мнѣ снова: "зачѣмъ навязывать имъ какіе-то историческіе задачи и идеалы? Допросите простолюдиновъ хоть вмѣстѣ, хоть порознь: ничего-то о нихъ никогда они не вѣдали и не вѣдаютъ!" Но неужели же вы не знаете, что ни отдѣльная народная единица, ни извѣстное множество единицъ, хотя бы и изъ простонароднаго слоя, не выражаетъ еще собою понятія о народѣ? Вѣдь никто никогда, взятый порознь, не сочинялъ русскаго языка и не выдумывалъ ему грамматики, а вѣдь существуетъ же русскій языкъ, созданный никѣмъ инымъ какъ народомъ и отражающій его умъ. Народъ есть особый, цѣльный, самостоятельный организмъ, слагаемый совокупностью единицъ бывшихъ, наличныхъ и будущихъ, живущій въ вѣкахъ, управляемый своими внутренними историческими законами, имѣющій свой ростъ, свою память, свое развитіе, стремленія, задачи и цѣли, свои умственныя и духовныя отправленія, совершающіяся въ пространствѣ временъ, и которыя только дробясь, только отчасти, могутъ отражаться въ его отдѣльныхъ милліонныхъ атомахъ. То жизнь непосредственная. Работа же личнаго сознанія принадлежитъ лишь тѣмъ народнымъ единицамъ, которыя изъ среды стихійной выдѣлились трудомъ мысли и образованіемъ,-- но на этой-то чредѣ, къ которой вы призваны, васъ и постигаетъ, къ несчастію, духовное отступничество отъ народа. Да, какъ ученый, изучая родной языкъ, раскрываетъ законы его грамматики, такъ и вы, вдумываясь въ исторію роднаго народа, могли бы уразумѣть ея пути и ея задачи; но вы ея не знаете, не хотите и знать и презираете историческія преданія... Такого историческаго знанія и сознанія въ простонародныхъ массахъ конечно нѣтъ,-- но, рядомъ съ историческимъ инстинктомъ, нравственное сознаніе своей общей связи, своего личнаго долга и отношенія, въ данную историческую минуту, къ великому цѣлому, называемому народомъ (или именемъ страны, напримѣръ Россіей) вполнѣ доступно простонароднымъ массамъ -- и оно-то и высказалось въ настоящей войнѣ.
Прошу извиненія у слушателей, что излагаю эту азбуку общихъ понятій, но ее не безполезно было припомнить въ виду упорнаго недоразумѣнія относительно слова: народъ.
Само собою разумѣется, что простой народъ (по преимуществу и справедливо называемый народомъ), хотя и былъ несомнѣнно влекомъ своимъ историческимъ инстинктомъ, не задавался однако же отвлеченными умозрѣніями о строеніи русскихъ историческихъ судебъ, о будущемъ призваніи Россіи и Славянскаго міра. Его сознательное участіе къ войнѣ могло относиться только къ живой, реальной, нравственной ея сторонѣ. Онъ понялъ ясно одно: что эта война не прихоть Царя-Самодержца и не плодъ какихъ-либо недоступныхъ народу, но принимаемыхъ имъ на вѣру, соображеній; что она указана Царю и ему -- совѣстью; что она не только царева, но и его. Народъ, нашъ простой, смиренномудрый народъ, не одержимый ни властолюбіемъ, ни жаждою боевой славы, принялъ войну какъ нравственный долгъ, естественный и непроизвольный, какъ непреложный, священный подвигъ, сужденный ему Провидѣніемъ. Почему? Потому, что это война за вѣру, за христіанъ-православныхъ, да еще и одного съ нимъ племени -- гнетомыхъ, мучимыхъ злыми врагами Христа, Азіатами-мусульманами, поработившими издревле-христіанскія земли. Его понятія о христіанахъ-единоплеменникахъ были прежде довольно смутныя, да и самъ онъ былъ удрученъ духомъ, подъ тягостью крѣпостной зависимости. Съ освобожденіемъ же отъ крѣпостнаго рабства, онъ инстинктивно почувствовалъ, что онъ и самъ -- Россія, непосредственный участникъ ея призванія и исторической отвѣтственности. Какъ только въ прошломъ году дошло до народнаго вѣдома о турецкихъ лютостяхъ, о страданіяхъ христіанъ, о брани, воздвигнутой православными за Христа и свободу, народъ самъ, самовольно, пошелъ навстрѣчу подвигу, прежде чѣмъ онъ былъ возвѣщенъ ему верховною властью: онъ несомнѣнно вѣровалъ,-- и напрасно бы они. мудрые консерваторы, пытались его въ томъ разувѣрить,-- что Царская совѣсть не можетъ рознить съ совѣстью народной, и что жертва угодная Богу не можетъ не быть угодною и верховному народному вождю.
До такой степени на помощь Сербіи смотрѣли въ народѣ какъ на христіанскій подвигъ, что были села, гдѣ на міру признавали нужнымъ хоть одного изъ односельчанъ имѣть въ числѣ участниковъ подвига,-- міромъ снаряжали и благословляли избранниковъ. И эти избранники, на вопросы мои: зачѣмъ ѣдутъ? отвѣчали простодушно и искренно, что хотятъ е пострадать", хотятъ "помереть за вѣру", "положить души за други своя"....