Мы готовы повторить вмѣстѣ съ "Московскими Вѣдомостями", что "какъ ни глубоко измѣнили реформы Петра Россію его времени, однако историческое существо ея перешло въ новую фазу своей жизни",-- но не "усиленное", какъ утверждаетъ газета, а напротивъ, именно "потрясенное и ослабленное". Дѣйствительно, принципъ самодержавія перенесенъ и въ новый начавшійся, такъ-называемый петербургскій періодъ Россіи, но нѣсколько помутивишійся въ сознаніи носителей власти... Россія осталась православною, Православная церковь признана "господствующею", но ея функція, какъ учрежденія, были извращены: она взята была въ казну, низведена на степень одного "въ оффиціальныхъ "вѣдомствъ", облечена въ мундиръ, разровнена съ общественною жизнью страны, почти парализована въ своихъ силахъ... Въ чистотѣ своей "историческое существо Россіи" перешло только въ народъ, въ тѣсномъ смыслѣ слова,-- въ ту массу народную, которой почти вовсе не коснулись преобразованія, которую они напротивъ оттѣснили, уединяли, обособили отъ новаго государственнаго движенія и строи. Народъ ушелъ въ самого себя, дивясь, недоумѣвая -- что такое надъ нимъ творится, но свято храня вѣрность своимъ историческимъ преданіямъ и завѣтамъ, сознавая въ себѣ великую силу долготерпѣнія и вѣруя, что въ концѣ-концовъ она возможетъ все перебыть. Къ своей инстинктивной государственной мудрости онъ пуще всего остерегалъ и доселѣ стережетъ собственно одно: цѣлость своего историческаго государственнаго напала, т. е. неприкосновенностъ самодержавной власти. Онъ относился ревнивѣе къ этой неприкосновенности и лучше, съ большею историческою точностью ее понималъ, чѣмъ относились къ ней и понимали ее въ самой средѣ правительственной, а въ иныя времена -- даже на высотахъ самой власти. И такъ какъ этой народной массы считается у насъ чуть не 80% то, разумѣется, истинной центръ тягости Русскаго государства лежитъ въ ней, въ народѣ,-- въ немъ же и залогъ нашего будущаго національно-духовнаго возрожденія. Тѣмъ не менѣе, благодаря совершенному при Петрѣ перевороту, русское "государственное начало" дѣйствуетъ и развивается уже въ атмосферѣ болѣе или менѣе чуждой его историческому существу, отрѣшенное, оголенное отъ стихіи народнаго духа.
Мы вовсе не имѣемъ теперь намѣренія осуждалъ или унижать дѣло Петра. "Вывести Россію изъ замкнутой ограды національной исключительности на путь общечеловѣческаго просвѣщенія эта историческая необходимость давно признана какъ аксіома, стала общимъ мѣстомъ; никто о ней и не споритъ. Дѣло могло бы, кажется совершаться нѣсколько иначе, безъ отреченія отъ своей народной личности, безъ поруганія своихъ собственникъ духовныхъ началъ... Можетъ-быть да, можетъ-быть нѣтъ; можетъ-быть намъ необходимо было себя потерять, чтобы потерявши и плакать и обрѣсти себя вновь,-- отправиться мыслью и чувствомъ, всѣмъ существомъ своимъ, за границу, чтобъ набравшись опыта, знанія и критическаго разума, возвратиться домой для жизни и дѣятельности сознательной,-- мы готовы допустить неизбѣжность у и такого испытанія, такого процесса. Дѣло теперь уже въ томъ, чтобы дѣйствительно найти себя и позвать,-- чтобы хотъ теперь-то признать странствіе странствіемъ и умѣть различать свое отъ чужаго; чтобы хоть въ настоящее время, возвращаясь домой, не обращаться къ своему народу съ словами нѣмецкой консервативной команды или французской либеральной проповѣди,-- не приступать къ русской жизни съ чужими вѣсами и мѣрой, не смотрѣть на нее какъ на бездушный матеріалъ, почтить ея права, уразумѣть ея смыслъ...
Петръ безъ сомнѣнія чувствовалъ себя русскимъ самодержцемъ вполнѣ, былъ во власти какъ въ родной стихіи; но онъ былъ не теоретикъ и самъ не отдавалъ себѣ отчета -- какими чуждыми ей, извнѣ заимствованными аттрибутами обставлялъ онъ русскую царскую власть. Въ его время и Пруссія, и Австрія, и Франція были "абсолютными монархіями", и онъ едвали догадывался о различіи между ними и русскимъ единодержавіемъ во существу. А различіе неизмѣримое,-- это признаютъ и "Московскія Вѣдомости". Не говоря уже о совершенно иномъ способѣ сложенія государствъ, которыя на Западѣ Европы образовались большею частью чрезъ завоеваніе туземнаго племени пришлымъ,-- достаточно вспомнить, что иностранные монархи были передовыми изъ сословія завоевателей, болѣе или менѣе солидарными съ ними, какъ съ высшимъ главенствующимъ классомъ, тогда какъ Русскій Царь не есть ни "первый дворянинъ", ни представитель какого-либо господствующаго въ данную пору сословія, ни вождь извѣстнаго разряда единомышленниковъ, захватившій власть. Безусловно вѣрно выраженіе "Московскихъ Вѣдомостей", что положеніе русскаго Самодержца возвышено надъ всѣми сословіями и партіями, и интересы его пребываютъ въ совершенной общности съ благомъ народнымъ и государственной пользой. Но въ томъ-то и дѣло, что такое значеніе русской власти перестало быть всегда присущимъ ея сознанію съ наступленіемъ петербургскаго періода русской исторіи. Очевидно, что если въ западныхъ монархіяхъ мѣры огражденія интересовъ верховной власти противъ политическихъ вожделѣній ея подданныхъ находятъ себѣ объясненіе и оправданіе въ самомъ историческомъ государственномъ устройствѣ, то этимъ мѣрамъ не можетъ и не должно быть мѣста въ государствѣ Русскомъ. И точно,-- Московскіе цари состояли въ живомъ, непрерывномъ искреннемъ общеніи со всею землею. А между тѣмъ, послѣ Петра власть обставляется такими мѣрами политической предосторожности, какъ будто русскій Монархъ есть завоеватель или узурпаторъ!... Впрочемъ, Петръ дѣйствительно совершалъ надъ Русскою землею завоеваніе: положимъ -- культурное, однако же не мирное, а насильственное. Онъ находилъ нужнымъ сломить и задавить всякую силу, представлявшую какую-либо нравственную или бытовую самостоятельность, отъ которой онъ могъ ожидать себѣ оппозиціи. Мысль о земщинѣ,-- такъ ярко выдвинутая впередъ до-Петровскимъ самодержавіемъ, начиная съ Ивана IV,-- при Петрѣ и преемникахъ его, съ водвореніемъ западныхъ порядковъ, замираетъ; государство утрачиваетъ свой земскій характеръ; идея государства противопоставляется идеѣ земли, словно посторонняя сила. И она въ самомъ дѣлѣ становится постороннею народу уже по самой внѣшности, съ ея нѣмецкимъ костюмомъ, нѣмецкими кличками, почти нѣмецкимъ языкомъ. Петръ создаетъ себѣ цѣлую армію чиновниковъ; создаетъ для будущаго русскаго общества рамки изъ четырнадцати нѣмецкихъ ранговъ; всѣми способами стремится подорвать всякое преданіе старины, на все накладываетъ печать отрѣшенности отъ народа и народности Онъ заводитъ неизвѣстный доселѣ Русской землѣ типъ -- "казеннаго человѣка"; совѣтуется съ Лейбницемъ о системѣ управленія Русскимъ царствомъ и учреждаетъ коллегіи съ непонятными иностранными названіями; издаетъ по нѣмецкому образцу знаменитый "Регламентъ" для письмоводства въ присутственныхъ мѣстахъ, заводитъ "канцелярію" и подчиняетъ ей всю Россію... Онъ обращаетъ церковь въ "Духовное Коллегіумъ" съ тѣмъ же регламентомъ и канцеляріей, умышленно и рѣзко проводитъ грань, невѣдомую доселѣ въ русской жизни, между свѣтскимъ и церковнымъ или религіознымъ,-- чрезъ что создаются двѣ разныхъ области, два міросозерцанія противоположныя, почти враждебныя другъ другу, двѣ системы воспитанія,-- и нарушается цѣльность народнаго духа въ общественныхъ классахъ...
Все это, безспорно, дѣлалось имъ изъ любви къ Россіи; мало того: все это сложилось, кристаллизовалось послѣ него, и нѣтъ сомнѣнія, что онъ самъ бы теперь отпрянулъ съ ужасомъ отъ логическихъ послѣдствій своего дѣла,-- но тѣмъ не менѣе его реформы, вмѣстѣ со всякимъ благомъ, положили начало и мертвящей "казенщинѣ", и бездушному канцеляризму, и тому дѣленію Россіи на, которое, если не ошибаемся, признаютъ и "Московскія Вѣдомости". Недавно, въ одной Изъ статей этой газеты, мы встрѣтили такое выраженіе, что "Россія историческая " освободила Болгаръ и перешла Балканы,-- а "Россія фальшивая" изуродовала ея трудъ... "Россія фальшивая" -- т. е. Россія чуждая историческаго и народнаго духа, Россія оффиціальная или казенная; во сколько первая намъ мало вѣдома, проявляясь лишь въ рѣдкія великія мгновенія, во столько же много вѣдома вторая, принадлежа нашей еже древности: она-то именно и есть "Россія извѣстная"... У этой же наземной Россіи свой логическій путь развитія, совершенно отличный отъ пути Россіи народной или "исторической".
Кому же теперь не ясно, что Царь, который подписываетъ указы своему народу по голландски -- "Piter" и создаетъ ему столицу съ названіемъ "Санктпетербургъ", всенепремѣнно долженъ имѣть и потомка, который въ оффиціальныхъ рескриптахъ станетъ именовать себя "начальникомъ достойной націи", призоветъ себѣ въ главные совѣтники Сперанскаго (не признававшаго исторіи Россіи ранѣе Петра) и поручитъ ему сочинить проектъ "конституція"... Конституція, конечно, такъ и осталась въ проектѣ; царскій инстинктъ воздержалъ отъ этого шага Александра I и спасъ Россію,-- но за то Сперанскому удалось перевести на русскую почву, во образѣ министерствъ, тотъ бюрократическій строй, котораго образецъ доведенъ до такого совершенства Наполеономъ I, какъ могущественнѣйшее и наипригоднѣйшее для него орудіе централизаціи и порабощенія Франціи. Этотъ строй держится во Франціи и теперь, такъ какъ въ несчастной странѣ съ той поры власть иначе и не водворяется какъ захватомъ... Но русскіе самодержцы не похитители престола, и не одушевлены интересомъ порабощенія, а потому и бюрократическій строй привелъ у насъ совсѣмъ къ противоположному результату: т. е. послужилъ вовсе не къ единству государственнаго управленія, а только къ пущему многовластію или даже самовластію равныхъ "вѣдомствъ", которыя разсортировали между собою всѣ функціи государственнаго организма, всѣ стороны, всѣ проявленія внутренней жизни Россіи на всемъ ея пространствѣ, до самаго послѣдняго закоулка, до наимельчайшихъ мелочей. Административная опека, рядомъ звеньевъ сверху до самаго низу, опутала и душила всю мѣстную жизнь... Вотъ здѣсь-то и можно съ несравненно большимъ основаніемъ примѣнить выраженіе "Московскихъ Вѣдомостей" по поводу реформъ Государя Александра II, что "вмѣсто единодержавія возникло множество самодержавій". До Петра, пока наше "государственное начало" сохраняло свое историческое существо, голосъ земли могъ свободно и безпрепятственно доходить до Самодержца, но въ Россіи петербургскаго періода, при постоянныхъ подобострастныхъ подражаніяхъ западноевропейскимъ образцамъ абсолютизма, произошла такая подтасовка понятій и идеаловъ, что между землею и Самодержцемъ возникло плотное бюрократическое средостѣніе... Создался истинно-невыносимый порядокъ, инвестъ изъ котораго Россію и пытались реформы прошлаго царствованія.
Отъ конституціи Богъ уберегъ, да и народъ бы ея не принялъ или пригналъ бы, пожалуй, за козни дворянъ или "интеллигенціи", но нечего удивляться, что поползновенія къ ней, частью сознательныя, частью несознательныя, проявлялись даже въ правительственной средѣ, даже на ступеняхъ престола. Это совершенно въ порядкѣ вещей. Если наше государственное начало однородно съ абсолютизмомъ прежнихъ абсолютныхъ монархій Западной Европы, то оно, по здравому логическому сужденію, не могло и себѣ ожидать иной исторической судьбы, какъ той, что постигла монархіи и на Западѣ. Онѣ же всѣ пали, всѣ преобразились въ конституціонныя,-- и не случайно, не вслѣдствіе только личной слабости монарховъ (какъ толкуютъ нѣкоторые), а вслѣдствіе внутреннихъ историческихъ условій своего сложенія, политическихъ и соціальныхъ, которыя не выдержали и не могли выдержать противорѣчія съ прогрессивнымъ развитіемъ западно-европейской общественной мысли. Этого именно и не понимали, да и теперь еще не вполнѣ понимаютъ въ Россіи,-- вслѣдствіе чего то стараются удержаться на западномъ же, быломъ монархическомъ абсолютизмѣ, помощію правительственной твердости,-- то склоняются, по западному же наклону, къ разнымъ спасительнымъ компромиссамъ, палліативахъ -- на конституціонное "подъ лицо", какъ выражаются наши плотники... И все это -- напрасный грудъ и напрасный страхъ, все это въ чужомъ пиру похмѣлье!... Изъ этого порочнаго круга одинъ выходъ: возвратиться къ историческому русскому государственному началу во всей чистотѣ и полнотѣ его существа, и развивать его послѣдовательно, сообразно съ истинными потребностями жизни, не сходя съ исторической народной почвы, не измѣняя историческому существу. Но мысли русской образованной, общественной и даже правящей среды до такой степени затемнены и спутаны, что всего менѣе способны вмѣстить именно свое, родное, народное,-- простое...
По мѣрѣ того, какъ реформы Петра стали проникать отвнѣ -- внутрь, въ самое сознаніе русскихъ людей, перелаживался постепенно весь складъ понятій русскаго общества, совершалось перерожденіе духовное, русскія основы жизни забывались русскою "образованною" средою до неузнаваемости при встрѣчѣ съ ними въ дѣйствительности; знакомство съ западною исторіей (при полномъ неразумѣніи своей), съ западными науками, особенно политическими, наполнило русскіе, совершенно уже опорожненные отъ всякой народной стихіи, умы -- новыми, чуждыми политическими идеалами и "научными истинами"... А вѣдь съ точки зрѣнія западно-европейскаго историческаго опыта, возведеннаго въ философскую теорію, съ точки зрѣніи западно-европейской науки государственнаго права, русское историческое государственное начало -- не болѣе какъ nonsens, аномаліи. Для него нѣтъ юридической нормы въ валидно-европейской наукѣ. Западная идея "правоваго порядка" (Rechtsstaat), въ которомъ всѣ взаимныя отношенія въ гражданскомъ общежитіи, равно и отношенія къ власти, формулованы юридически, обусловлены точными выводами внѣшняго формально-логическаго разума,-- съ нимъ, съ русскимъ государственнымъ началомъ, не можетъ мириться. Тотъ, для кого истина опредѣляется мѣрой, вѣсомъ и счетомъ (напримѣръ не качествомъ, а количествомъ голосовъ, хотя бы и подтасованныхъ), не можетъ и вмѣстить въ свой умъ такое отношеніе, которое основывается на взаимномъ довѣріи, на Вѣрѣ, обусловливается совѣстью или страхомъ Божіимъ... Наше же русское государственное право до сихъ поръ даже вовсе и не возведено въ философское или научное сознаніе; оно не имѣетъ права гражданства въ западно-европейской наукѣ, а русской науки этого права вовсе и не существуетъ. Русскіе ученые юристы -- большею частью нѣмецкіе гелертеры русскаго происхожденія. Русскій преподаватель государственнаго права, который и не имѣетъ, да и не смѣетъ имѣть, другаго юридическаго міросозерцанія, кромѣ воспринятаго имъ у своихъ учителей, т. е. германскаго или вообще западно-европейскаго, вынужденъ по неволѣ, коснувшись основъ русскаго государственнаго строя, стыдливо опускать очи долу и относиться къ нимъ лишь какъ къ факту -- громадному, многовѣковому, съ которымъ конечно приходится считаться, но который противорѣчитъ всѣмъ требованіямъ науки и цивилизаціи,-- къ факту, слѣдовательно, временному!..
Каково однакожъ положеніе страны, которая.-- равняясь цѣлой пятой части свѣта, со стомилліоннымъ населеніемъ, съ тысячелѣтнимъ историческимъ бытіемъ,-- поставлена своими же учеными какъ бы внѣ закона или "внѣ науки",-- чувствуетъ себя постоянно предъ "наукою" въ положеніи подсудимой или виноватой, и приглашается... признать, чуть не съ легкимъ сердцемъ, что вся она, т. е. вся Восточная Европа, она же и Россія, не болѣе какъ наглый фактъ (un fait insolent),-- что и ничего ей болѣе не остается, кака отречься отъ самой себя, отъ своего историческаго существа" и образа, и поплестись смиренно вслѣдъ за Европою Западною, по извилинамъ ея мысли и ея историческихъ путей!... И вѣдь не одно только наше "государственное начало" отрицается "наукою". У западной науки нѣтъ юридической нормы и для другихъ существенныхъ явленій русской жизни, напримѣръ, хоть бы для общиннаго землевладѣнія или для мірскаuj устройства. Правда, къ первому стали наши ученые (впрочемъ очень недавно, послѣ многолѣтней полемики съ такъ-называемыми славянофилами) относиться съ большимъ уваженіемъ,-- благодаря новѣйшимъ наставительнымъ указаніямъ хозяина и распорядителя ихъ знанія и мысли,-- т. е. самого настоящаго, подлиннаго Запада,-- готовы этому явленію даровать даже нѣкоторыя права гражданства и въ наукѣ, но предварительно нѣсколько его передѣлавъ и подправивъ согласно съ новѣйшими, западными же ученіями, т е. исказивъ его смыслъ и духъ! (И эти-то ученые наши юристы приглашаются сочинять для Россіи Гражданское и Уголовное Уложенія!)
Но никого лично въ томъ винить не приходится. Повторяемъ: уже свыше 150 лѣтъ, какъ мы -- классы образованные, интеллигенція -- усердно воспитываемся въ подобномъ направленіи, всасываемъ иноземное міросозерцаніе чуть не съ молокомъ матери, и почти даже и не пытаемся осмыслить для себя Россію. А между тѣмъ надъ неосмысленнымъ, хотя и громаднымъ, всемірно-историческимъ этимъ фактомъ -- развѣ не мы же призваны орудовать съ нашимъ западно-европейскимъ мышленіемъ?... И орудуемъ, и вносимъ поэтому неизбѣжно -- внутреннее противорѣчіе съ историческимъ существомъ Россіи во всѣ наши законодательные акты. Совершилось, напримѣръ, великое историческое дѣло освобожденія крестьянъ отъ крѣпостной зависимости, совершилось согласно съ историческимъ существомъ Россіи и наперекоръ юридическимъ понятіямъ Европейскаго Запада, т. е. съ надѣломъ крестьянъ и съ Признаніемъ поземельнаго общиннаго владѣнія, но,-- вслѣдствіе неясности въ нашихъ собственныхъ представленіяхъ,-- къ надѣленію крестьянъ землею присоединена операція, т. е. начало противорѣчащее народному взгляду на землевладѣніе, убивающее въ корнѣ принципъ, на которомъ основана русская поземельная община. Положеніе 19 февраля признаетъ мірское народное управленіе -- и вмѣстѣ съ тѣмъ вводитъ въ него счетъ голосовъ и другія правила, подрывающія самую основу русскаго мірскаго устройства...
Тѣмъ же противорѣчіемъ запечатлѣны, частію сознательно, частію безсознательно, и всѣ великія и благодѣтельныя по цѣли реформы покойнаго Государя (да благословенно будетъ имя Его!). Нѣтъ сомнѣнія, что правда въ нихъ переплетена съ ложью, и ложь эта заключается именно въ той фальшивой окраскѣ, какая придана имъ примѣсью западнаго либерально-конституціоннаго доктринерства. Идея земства, идея самоуправленія (не политическаго, разумѣется) -- самыя родныя намъ, завѣщанныя исторіей начала; но онѣ облечены въ мундиръ какихъ то иностранныхъ "представительныхъ" учрежденій,-- и учрежденія эти оказываются чуть ли не мертворожденными! Въ томъ и трагизмъ положенія русской интеллигенціи, что самая печь ея умственная иначе не печетъ, потому что сложена не русскими печниками: мысль стоитъ на распутьѣ между искаженнымъ на иностранный ладъ "государственнымъ началомъ", выражающимся въ бюрократическомъ самовластіи, и между тѣмъ логическимъ выходомъ, который подобному самовластію указанъ опытомъ и наукою на Западѣ... Даже совершенно законное стремленіе къ гражданской свободѣ, совершенно разумныя требованія общенія народа съ властью -- на началахъ завѣщанныхъ намъ родною исторіей, представляются, благодаря тому фальшивому освѣщенію, которое придается имъ нашими несмысленными западниками-либералами, чуть не преступными въ глазахъ правящей среды,-- и въ концѣ-концовъ выходитъ, что современная, уже значительно просвѣщенная Россія не способна досягнуть даже до "либерализма" Ивана Грознаго!