Мудрости бо ты имя подадеся,

Грекам София мудрость наречеся;

Тебе бо слично науки начати;

Яко премудрой оны совершати (*).

(*)Там же, ч. VI, стр. 395.

В сочинениях собственно религиозных не встречая такой резкой противоположности, мы видим иногда еще удержанными формы и характер церковнославянского языка, иногда видим, как формы русские заменяют в нем формы собственно ему принадлежащия; напр.: в прощальной грамоте российского Патриарха Иоасафа встречаем мы: на седьми соборах; на... боях; в.... городах; также: детям; людям; старцами правилам {Древн. Росс. Вивл., т. VI, стр. 339, 341. 344. 343. 344. 346.} и т. п.; замечательна также ошибка: в осадех {Там же, стр. 343.}.-- В других сочинениях видим мы тоже самое, с примесью еще иногда малороссийского и чрез него отчасти польского и вообще южного оттенка в языке; это видим мы у Игнатия Иевлевича, у Симеона Полоцкого и пр.

Но церковнославянский язык того времени выразился во всей возможной чистоте в сочинениях св. Димитрия Ростовского; здесь явился он очищенный, изящный, но такой, какой он был в то время, в XVII столетии; это был современный церковнославянский язык. В языке Димитрия Ростовского встречаем мы множество форм языка Русского; даже можно сказать, что последние берут решительный перевес; но нет грубых ошибок, затемнявших смысл, неверно написанных слов; напротив, все то, что там встречается, употребляется твердо и определенно. Это придает слогу уже характер чего-то образовавшегося; но этот слог изящный и стройный, нисколько не церковнославянский язык; он не показывает, как другие памятники, брожение слова; ибо в нем, как мы сказали, употребление твердо и определенно; но именно в этой уже удержанности так сказать слога, именно при этом характер красоты являются нам все искажение и неправильности собственно церковнославянского языка, все изменение против существа его, вошедшие, допущенные в него, ибо они являются в нем уже в изящном слоги. Одним словом, состояние языка церковнославянского в то время, состояние искаженное находим мы в слоге Димитрия Ростовского, но выразившиеся вместе определенно при стройности и изяществ форм и изложения. Мы можем привести множество примеров: его сочинение многочисленны. В Розыске о Брынской вере он употребляет уже преимущественно окончание на ах там, где в церковнославянском на ех; таинствах; обрядах; соборах; правилах; часах; о усах {Розыск о раскольнической Брынской вере. Киев. 1748 года. лист 14. 34. 36. 206. 299. об.}и пр. и пр.; также на амии чинами; чудотворцами; местами; летами; веками; местами {Розыск о раскольнической Брынской верее. Киев. 1748. лист. 76. 77. 205. об. 248 об.}; на ам вместо ом: яблокам; речам; правилам; к веществам; словесам; обрядам; попам {Там же, лист. 8 об. 31. об. 48. 74. об. 90. 267. 286. об.}; встречаются, но редко, большею частию в одних и тех же словах, употребление церковнославянские; напр.: во градех и селех; пред человеки и пр.; христианом {Там же, лист. 245. 326. 217.} и пр. Здесь соблюдается довольно правильно (разумеется и с ошибками) именительный множественного с его отличием в известных случаях: святии Апостоли; нецыи; мученицы бо первии {Там же, лис 129. 157. 226.}. Замечательно правильно сохраняется родительный падеж на е единственного числа в известных случаях; напр.: до времене; всея по вселенней сущие церкве {Так же, лист. 16. 114.}. Сохраняются (но не всегда) и другие тому подобные особенности языка церковнославянского. Замечательны некоторые ошибки: двойственное часто не соблюдается (двема рыбами) {Розыск о раскольнической Брынской вере. Киев. 1748. лист. 321 об.}, употребление числительных вероятно от исчезания двойственного и перехождении его форм в числительные, принимает странный оборот; напр.: пят хлеби; пятьма хлебами {Там же, лист. 391 об.}. У Димитрия Ростовского видим мы уже более развившийся падеж родительный на ов вименах мужеского и среднего рода; напр.: Апостолов; учеников {Там же, лист. 89.} и пр. и пр., так что это окончание на ов является как решительная неправильность и против русского языка в слове: невеждов, невежев {Там же, лист. 39. об. 326.}. Замечательно также употребление слов иностранных и слов соплеменных, но чуждых; напр.: еговым оружием; церемоний церковных {Там же, лист. 181 об. 266.}. Вообще же язык Димитрия Ростовского очищен и прекрасен.

Что касается до синтаксиса того времени, то особенного сказать мы ничего не можем ни касательно собственно оборотов, ни относительно порядка слов, периода. В этом столетии, с возшествием на престол Романовых, видим мы в слоге тоже, что и прежде, а характер отрывистой речи сохраняется еще в грамотах, имеющий, как мы сказали, официальное значение; в других сочинениях мы хотя видим русскую живую речь, но не видим отрывистого характера грамот официальных. Примером русской простой речи, хотя перемешанной иногда с церковнославянскими формами, почти разговорной, могут служить письма и послание Алексея Михайловича: "И посидя немного я встал и его поднял; и так его почало знобить, не смог и "Достойно" проговорить, "Славу" проговорил с отпуском насилу; да почал ко мне прощение говорить, что говорят в среду на страстной, и я ему отвещал по уставу, да сам почел прощение к нему творить да поклонился в землю ему, а он малой поклон сотворил да благословил меня да вели себя весть провожать меня, а ноги те волочит на злую силу; и я стал, и учал его ворочать: "воротися, государь, ей пуще тебе будет""; и он мне жалует говорит: "ино су я тебя и в другоредь благословлю"; и я молвил: "пожалуй же, государь великий святитель, благослови и третицею"; и он пожаловал и в третий благословил, да как благословит и руку дает целовать и в херувим; и я благословясь да поклонился в землю ему и поцеловал в ногу, и он смотря на меня благословляет и прощает, да и воротился, да и провели его в задние кельи, а я пошел к себе" {Акты, собр. Арх. Эксп., т. 4, стр. 19.}. -- или еще: "А денги он государь копил, только которые камки и отласы и всякие дары, и мои и ваши святительские и всякие приносные, немного держал у себя, со сто или с двести аршин, а то все отдавал в домовую казну, да денги по оцик за всякой аршин имал в келью, да на теденьги хотел себе купить вотчину и дать по себе в собор и перед смертью дни за два торговал, да Бог не изволил; а я купить без его именного приказу не смел, роздал болшую половину бедным прямым на окуп, которым ввек откупиться нечим, да в монастыри бедные, и досталние туды же пойдут. Да и в том меня, владыко святый, прости; немного и я не покусился иным судам, да милостию Божиею воздержался и вашими молитвами святыми; ей, ей, владыко святый, у меня столко, что и вчетверо цену ту дать, да не хочу для того, ее от Бога грех, ее от людей зазорно, а ее какой я буду прикащик, самому мне имать, а денги мне платить себе ж?" {Акты, собр. Арх. Эксп., т. 4, стр. 85.}.

В сочинениях, писанных церковнославянским языком, как заметили мы уже и выше, не встречаем мы периода в такой отвлеченности, в какой он являлся прежде; синтаксис, порядок слов, период, становится прост; как будто по воспоминанию употребляется в известных местах отвлеченный, длинный период церковнославянский. Напр.:

"Отнюду же убоявся аз грешный смертного и внезапного посещение страшных и бесконечных оных мук, яко истинный раб вышнего Бога, исполнитель веры и закона, вся привременная и тщетная мира сего прелестного возненавидех, ко оным же привечным и неразоряемым небесного Иерусалима мыслию тремусихся обителем, по Божественному Апостолу глаголюще: Не имамы зде града, но грядущего взыскуем" {Древн. Росс. Вибл., т. 6, стр. 338--339.}. -- Или еще столько раз встречавшееся выражение: