"Вдомосковский период, -- говорит К. Аксаков, -- Россия не представляла единого цельного государства, но, с другой стороны, не представляла и отдельных государств, не представляла даже федеративного государственного союза... Но Россия была едина, как одна русская земля, соединенная верою, языком, жизнью и бытом... На единой русской земле строились государственные перегородки; князья вместе с своими дружинами переходили из города в город, ссорились, сражались, выгоняли друг друга. Несложившееся государственное устройство носилось над землею. Но как же могла выносить русская земли такое беспокойное устройство, это множество воинственных, задорных князей, сейчас прибегающих к мечу в своих спорах? Мы знаем притом, что в каждом городе собиралось народное вече. Ответ на это один: менялись князья, но отношение их к народу не менялось; устройство народное от этой перемены не терпело; а потому Ростислав или Изяслав, Всеволод или Олег, -- для народа было все равно, ибо отношения князя к народу и народное устройство оставались те же: какое тут дело до лица самого князя? Все эти союзы и споры князей были делом промежду их; в этом деле непосредственное участие принимали их княжий дружины. Народу не было дела до их родовых счетов, до их прав на старшинство; родовое устройство, бывшее отчасти в Рюриковом роде, чуждое русскому народу совершенно, не могло возбуждать в нем участия, ни даже быть ему понятно. Впрочем, иногда народ вмешивался в княжую борьбу; это бывало или когда эти беспрестанные сражения (в которых он непосредственно не участвовал) уже слишком вредили его материальному благосостоянию, и тогда народ удалял от себя князя, из-за которого шел спор; или же им князь лично был по душе -- и тогда народ вооружался за него, как, например, Киев за Изяслава Мстиславича. Но и тут, если борьба должна была быть тяжела и разорительна для общественного благосостояния, народ говорил даже и любимому князю (например, тому же Изяславу Мстиславичу): мы тебя любим, князь, но нечего делать, иди прочь, не твое время".
Таковы были обстоятельства и порядки, при которых возникла Москва, при которых новый, вносимый ею строй начал слагаться.
Как и ради чего возникла Москва? С какою миссиею выступила она на историческую арену? Какого рода мотивы легли в ее основание и какого рода предания должны были непосредственно из нее воспоследовать?
Припомним рассмотренную уже нами теорию С. М. Соловьева о движении, от которого будто бы возникало все вообще историческое движение в России. Такому-то именно стремлению князей двигаться и подвигаться и обязана Москва своим происхождением. Но движение князей не всегда было так исторически невинно, как живописует почтенный историк наш. Мы уже видели, что от движения Олега к Киеву и вплоть до движения Петра к финским берегам, от слов Олега: "Се буди мати Киев мати градов русских" до постановления Петербурга во главу нового строя совершался ряд вполне аналогичных передвижений, преследующих одну и ту же в сущности цель -- возможно большую свободу от земли. Волна того же самого исторического движения занесла отрасль Рюрикова дома сначала в Суздаль и его окрестности, а потом придвинула к будущей Москве.
И. Д. Беляев5, один из ревностных приверженцев исторического значения Москвы, рассмотрел со всевозможнейшею подробностью летописные и всякие вообще предания об ее основании и пришел к следующему выводу, который, к сожалению, должны передать мы только в нескольких словах. Из различным образом передаваемого рассказа о том, как князь -- основатель Москвы, казнил земского боярина Степана Ивановича Кучку в собственной его же волости и там же основал новый город, И. Д. Беляев заключает, опираясь на многие еще посторонние данные, что Кучка, по всему вероятию, принадлежал к старинному роду новгородских колонистов в Суздальском краю, что область теперешней Москвы была гнездом представлявшей отпор суздальским нововведениям земской партии того времени, что ради ослабления соперничающего элемента суздальский князь и должен был соорудить город, как укрепление в самом гнезде их. По этой теории, собственно ради попрания и принижения земского элемента основана была впервые Москва. Что такого рода стремление действительно существовало у суздальских князей и составляло своего рода девиз их, доказывает достаточно обильными фактами вся и предшествующая, и последующая история их. "Таким образом, -- рассуждает И. Д. Беляев, -- предание о начале Москвы указывает на начало нового строя общественной жизни всей русской земли, представительницею которого в глазах русского народа была Москва, занявшая место красных боярских сел и слобод и тем уже самым представляющая собою отрицание старых порядков и олицетворение порядков новых. Здесь народное воображение в мифе о начале Москвы хотело олицетворить начало нового строя жизни общественной на Руси, полное развитие которого действительно впоследствии времени завершилось в Москве" (Беляев И. Д. Лекции... С. 386).
Не красиво выступает расширение и усиление Москвы на страницах русской истории. Чего только противного народному духу не встречаем мы с первых же времен ее возникновения! И ряд преступлений, убийств и ослеплений, и ряд подкупов и политических обманов и интриг, и беспрестанное подобострастное унижение перед татарской силой и достижение главенствования над другими через науськивание ее на них... И все это покорно и почти безропотно переносила земля. Почему? Потому что она стремилась к единству, хотя она и не одобряла образа действий Москвы и тяготилась ею, и, может быть, не уважала Москвы и ее новых порядков, но готова была терпеливо переносить все, только не подвергаться бы необходимости "брести врознь", видеть разрушившимся свое единство.
При Юрии Долгоруком по поводу Москвы и московских порядков сложилась следующая поговорка: "Не имей себе двора близ княжьего двора, не держи села близ княжьего села; тиун бо его яко нож трепетицею накладен, а рядовичи его яко искры; аще от огня остережешься, но от искры не можешь устеречься, чтобы не зажечь платья". Об этом прямо свидетельствует современник Долгорукого, бывший у него на службе боярин Даниил, сосланный им на Лаче озеро.
Но если у князей и существовало постоянное стремление освободиться как можно более от влияния земли, от земского влияния, то не всегда это стремление могло быть удобно осуществляемым. "В Москве, княжеском городе, построенном в гнезде гордой и упорной земской боярщины, -- говорит И. Д. Беляев, -- князь или должен был истребить всех земских бояр, или признать за ними известный, определенный круг в делах общественных и строго сохранять признанные права" ( Беляев И. Д. Там же. С. 401). Приведем один подтверждающий вышесказанное факт.
В летописи под 1236 годом сказано, что при нападении литовцев на владения тверского владыки совокупились москвичи, тверичи, волочане, новоторжцы, дмитревцы, зубчане и ржевичи, побили Литву и князя их Доманта взяли в плен. Здесь мы видим продолжение союза Москвы с Тверью и Новгородом. "Но особенно замечательно в этом известии, -- рассуждает И. Д. Беляев, -- что здесь нет и помину о князьях, а действуют одни только земские силы: тверичи, москвичи, волочане, новоторжцы и пр., отсюда является новое и важное подтверждение, что в Москве именно сложилось знаменательное соединение и солидарность интересов княжеской власти и земщины в ее представителях боярах" ( Беляев И. Д. Там же. С. 403).
Итак, что же замечаем мы прежде всего в московском периоде русской истории? Стремление правителей по возможности чуждаться мнения земли и по возможности освобождаться от ее опеки. Но мы видим точно так же, что правители сознают всю невозможность такого чуждания, всю необходимость совета земли, а наравне со всем этим существует и стремление вполне отрешиться от издавна установившегося строя, хотя формы этого строя уже сами собою сделались неприложимыми и упразднились. Современник Иоанна III, московский боярин Берсеня, говорит о нем, что он "встречу против себя любил и тех жаловал, которые против него говаривали и старых обычаев не менял". То же самое подтверждает и Курбский в своей истории, говоря: "Зело глаголют его любосовестна быти и ничто же починати без глубочайшего и милого совета". Более сильные перемены начались с Иоаннова сына великого князя Василия Ивановича, о котором тот же боярин Берсень говорит: "Здесь у нас старые обычаи князь переменил: встречи против себя не любит, кто ему встречу говорит, он на того опаляется; а ныне-де и государь наш запершися сам-третей у постели всякие дела делает. А как пришли сюда греки, то земля наша замешалася; а дотоле жила земля Русская в тишине и в миру. А как пришла сюда мати великого князя великая княгиня Софья с своими греки, так наша земля замешалася и пошли нестроения великие".