Не подлежит никакому сомнению, что под землею подразумевает Берсеня весь земский строй, который замешался и пришел к нестроению через прибытие греческого элемента и порожденного им изменения стародавних обычаев. Так вот каково было влияние греков -- этих "немцев древней Руси", по выражению митрополита Макария, которых как бы просмотрели предшественники первого славянофильства. Любопытны нерусские черты, подмеченные и отчеканенные Берсеней: гнев правителя против встречи, опала за свободно выказываемое противоположное мнение. Такой порядок вещей представляется ему нарушением исторического предания, исторически сложившегося земского строя. Это та же самая мысль, которую много позднее высказал К. Аксаков прекрасными словами: "Правительство должно опасаться рабского чувства к себе по крайней мере столько же, сколько и вольнодумства". Другое, не дружеское явление, подмеченное Берсеней, -- это решение дел "сам-третей запершись". И все это, по мнению Берсени, принесли с собою греки, и все это -- плоды не русского, а греческого предания, и все это по-исторически несомненному свидетельству его началось с того времени, как пришла великая княгиня Софья "с своими греки". А до того времени все было не так.
Совершенно наоборот в необходимости сообразоваться с мнением земли, выслушивать это мнение, совещаться с землею видели предки наши преимущественно русскую черту, особенность русского государственного строя. Приведем два факта, отмеченных К. Аксаковым:
"Идея земли, так ясно сознанная в московскую эпоху, -- говорит помянутый нами писатель, -- высказывается стороною и в сношениях России с иностранными государствами. Так, бояре наши отвечали Гарабурде, польскому послу, предложившему съезд для постановления вечного мира: "Михайло! Это дело великое для всего христианства. Государю нашему надобно советоваться об нем со всею землею, сперва с митрополитом и со всем освященным собором, а потом с боярами и со всеми думными людьми, со всеми городами и со всею землею. На такой совет съезжаться надо будет из дальних мест" (Соловьев. Ист. Росс. VII. С. 274). На новые требования о том же предмете послы наши отвечали, что нужно много времени для совещания со всею землею.
На это поляки отвечали: у нас в обычае ведется, что сдумает государь да бояре, на том и станет, а земле до того дела нет (Там же. С. 277). Понятно, что поляки, вдавшись в государственные аристократические формы и подавив шляхтою простой народ, не понимали уже славянского значения земли... С своей стороны, Россия не могла понять польского устройства. В царской грамоте, посланной в Литву, говорится: "Вы бы, паны рада, светские и духовные, смолвились между собою и со всею землею, о добре христианском порадели, нашего жалования к себе и государем нас на корону польскую и на великое княжество литовское похотели" (Там же. С. 281).
Кроме того, Россия высказывает этот свой взгляд, как общую истину, и Австрии. Когда один из дворян посольской австрийской свиты объявил Щелкалову, что Максимилиан6 хочет добиваться польского престола и надеется, что государь русский ему поможет в том, -- Щелкалов отвечал: "Великий государь радел и промышлял об этом, что вам и самим видимо; да если на то воли Божьей не было, и то не сталось. И теперь государь наш хочет, чтоб Максимилиан был на королевстве польском, да ведь сам знаешь: на государство силою как сесть! Надо, чтобы большие люди, да и всею землею захотели и выбрали на королевство; а только землею не захотят и того государства трудно доступать" (Там же. С. 329)" ( Аксаков К. I. С. 251).
Венский конгресс в воззрениях на национальность, очевидно, сильно отстал от мнений дьяка Щелкалова и его времени.
А вот и другой факт, приводимый тем же К. Аксаковым. "Один из земских соборов в Москве в наказе к австрийскому императору велит сказать ближним его людям: "А то вам думным людям можно и самим рассудить, что и не такое великое дело без совету всей земли не делается"" ( Аксаков К. I. С. 212).
Так смотрела древняя Россия на силу мнения земли и его необходимость в делах земского строения.
Совершенно понятно, что земский собор, игравший в русской истории такую значительную роль, был только законным и естественным продолжением веча, отошедшего временно на второй план во время процесса собирания земли, в котором как учреждение областное оно не могло играть самостоятельной роли. С закончанием долгого процесса этого оно, разумеется, должно было воскреснуть, но уже в новой, примененной к обстоятельствам форме. Разрозненные вечи воскресли в виде одного единого земского собора, не переставая окончательно существовать и порознь. "Как только русская земля, -- говорит К. Аксаков, -- собралась вся воедино и под единою властью государственного царя, -- так сейчас был созван земский собор. Первый царь созывает земский собор... Земля получила вполне подобающий ей смысл совета, мнения, мысли и слова. Не вновь воздвиглось, а только очистилось и выяснилось гражданское устройство России... Правительству -- неограниченное право действия и закона, земле -- полное право мнения и слова. И вот на земском соборе раздались такие речи: Государь! как поступить, это от тебя зависит, а наша мысль такова" (Соч. I. С. 296). "Как только явился первый царь и вся земля и поняты были отношения земли и государства, отношения дружественные, т. е. союз свободы власти и свободы мнения, то власть и мнение сейчас явились вместе в дружественном союзе. Первый царь созвал первый земский собор" (С. 297).
Мы не станем по недостатку места приводить длинного ряда земских соборов от Грозного и почти вплоть до Петра и до Петербурга, явившегося на смену Москвы; не станем рассматривать также и государственных вопросов, предлагавшихся им на обсуждение или самостоятельно поднятых ими. Все это читатели найдут в посвященных предмету этому сочинениях Беляева, Сергеевича, Загоскина. Мы с своей стороны сделаем только несколько отдельных замечаний касательно значения соборов в истории России.