[3] О настроении еврейской интеллигенции этого времени свидетельствует сохранившееся в архиве П. Аксельрода письмо, полученное одним учившимся заграницей студентом-евреем и помеченное "Киев, 18 февраля 1882 г.". Очевидно, это одно из упоминаемых П. Аксельродом "частных писем, предоставленных в его распоряжение", использованное им, как материал для статьи и случайно оставшееся в его бумагах. Приводим полностью это письмо.

Борис Аронович!

"Итак, ты интересуешься знать, каково положение еврейского вопроса теперь, вообще, как относится к этому вопросу еврейская учащаяся молодежь и, наконец, как простой класс смотрит на дело эмиграции. Изволь: что положение евреев в России теперь хуже, чем скверно, в этом нет никакого сомнения; с одной стороны, вместо тех надежд на равноправие евреев, которые после погромов, казалось, будут осуществлены, выдвинулись целые ряды новых исключительных для евреев законов, которые таким образом еще больше суживают и до того уже узкие рамки, в пределах которых еврей мог барахтаться в борьбе за существование: это одно и, по-видимому, самое главное влияние, которое такие исключительные законы могут оказать, но, с другой стороны, эти же исключительные законы, направленные, главным образом, на экономическую сторону еврейства, так принизили еврейство вообще, так игнорируют в них какое бы то ни было человеческое достоинство, что любой самый простой еврей и тот чувствует себя глубоко оскорбленным, и вот почему не удивительно, что масса ищет, "где оскорбленному есть чувству уголок", и охотно готова переселиться куда угодно, хоть в Америку, хоть в Палестину, хотя бы за тридевять земель, но подальше от России. К сожалению, сытые буржуа мало что-то энергии выказывают в этом деле, а между тем они-то, главным образом, имеют в этом вопросе решающее значение, как обладатели больших капиталов, без чего эмиграция невозможна. Но народ более или менее зажиточный, повторяю, обивает, так сказать, двери [пороги] у людей, занимающихся эмиграционным вопросом, чтобы сформировать их и направить, куда следует. Впрочем, по словам Игнатьева, сказанным Драбкину (Петербургский казенный раввин), видно, что эмиграция не только не будет поощряться правительством, но даже получит своего рода противодействие (это перемена политики); выходит так, что бьют и плакать не дают.

Что касается молодежи, то прежде всего откликнулись петербургские студенты евреи; они, во-первых, сделали известную обрядовую формальность, именно явились в синагогу в назначенный евреями день поста; это был своего рода первый выход в народ; затем они окунулись в житейское еврейское море со всеми его треволнениями, работают над практическим и теоретическим решением этого вопроса. Затем заявили о себе киевские студенты; они также после очень бурных и длинных дебатов, длившихся два вечера (сходки от 5 часов вечера до 2 часов ночи), решили явиться всем составом в синагогу, но не с тем, чтобы молча присутствовать во время богослужения, а с тем, чтобы ободрить упавших духом, заявить им, что готовы служить им и душой и телом, лишь бы взяться за дело всем сообща; были заранее приготовлены речи на русском языке и на жаргоне; один студент написал и отпечатал по этому поводу стихотворение (очень дельное). Присутствие студентов в синагоге, их задушевные, теплые и к тому же зажигательные речи, это стихотворение - собрали десятками тысяч евреев в синагоге, но за неимением места приходилось стоять на улице. Явление было необыкновенное; полиция не могла этого, конечно, не заметить; демонстрация вышла довольно удачная, так что генерал-губернатор требовал к себе раввина, сделал нагоняй цензору за то, что он позволил напечатать стихотворение. Одним словом, был сделан сообразно с средствами борьбы своего рода протест. А затем пошли посты по всей России, что заставило правительство обратить на себя внимание, так что Игнатьев по этому поводу призвал раввина Драбкина, долго с ним беседовал и велел успокоить народ. Как мне кажется, теперь происходит перемена во взглядах правительства в пользу евреев. Теперь у нас студенты учреждают общество эмигрантское, много студентов желает уехать вместе с евреями, чтобы устроиться с ними на месте, а остальные будут содействовать и направлять ее отсюда. Уже собирают деньги в пользу эмиграции (в понедельник концерт), списываются с кем нужно и т. д. и т. д. Вчера была у нас сходка, длившаяся до 1 часу ночи; дело в том, что в Петербурге теперь образовались две партии: одна за эмиграцию (во главе [с] "Рассвет[ом]"), а другая буржуазная в лице Гинцбурга (во главе [с] "Русск[им] Евре[ем]") против; собственно говоря, Гинцбургу (он, видишь ли, служит в банке, где получает до 30 тыс. в год) желательно,

чтобы масса евреев эмигрировала, но он хочет, чтобы это было сделано так себе, тайком, для того, чтобы он мог заявить свои верноподданнические чувства и привязанность к России и тем получить равноправие; для этого он через своих агентов собирает подписи со всей России и думает подать докладную записку Игнатьеву, что евреи вовсе не желают эмигрировать. И вот по этому поводу мы решили уяснить народу, все коварные помыслы Гинцбурга и тем помешать его плану и затем официально протестовать против этого (в газете письмо напечатать от студентов). Почти то же сделали петербургские студенты. (Ну, я право уж устал от этого письма). Конец письма (с подписью) утерян.

[4] Аксаков - Ив. Сер. (1823-1886 г.) - публицист, вождь славянофильства, редактор газеты "Русь".

[5] Разуваев - герой очерков Глеба Успенского, деревенский кулак-эксплуататор.

[6] Гр. Н. П. Игнатьев - министр внутренних дел в начале царствования Александра III. При нем были созданы комиссии по еврейскому вопросу, превратившие антисемитизм в один из элементов правительственной политики, и были изданы знаменитые "временные правила" 1882 г., закрепившие бесправие евреев, под предлогом ограждения их от народной ярости и погромов.

[7] "Черта оседлости" охватывала при царизме 11 западных и юго-западных губерний. Евреи имели право проживать лишь в пределах этих губерний. Вне "черты" могли селиться лишь евреи, получившие высшее образование, купцы 1-й гильдии и т. п.

[8] О быте еврейской бедноты, в кругу которой вырос П. Аксельрод, см. "Пережитое и передуманное", кн. 1-я, глава первая.