Второй особенностью трагедии является способ трактовки проблемы хора. Согласно своему принципу: "учиться у древних, не подражая им, но исходя из достаточного опыта английской драмы, имеющей тоже немалые заслуги и обращенной к другим временам и иному зрителю", Бен Джонсон вывел хор из оркестры на помост, разбил его на отдельных исполнителей, дал им соответственные имена и предоставил коментировать действие в ходе его развития. Непосредственным результатом этого оказалось огромное количество участников спектакля: тридцать пять именных, при девяти отдельных группах фигурантов. Давать личную характеристику хоревтам Бен Джонсон не счел нужным -- это чрезмерно разбивало бы внимание слушателей и нарушало бы идею коллективности хора, поэтому комментаторы разделены просто на "хороших люден" (строфа) и "про хвостов" (антистрофа).
Вместо личной характеристики он предоставил им сентенции.
Однако, построение пьесы носит слишком явные следы кабинетной работы и тонкость ее композиции раскрывается только внимательному читателю. Вряд ли возможно довести до зрителя то обстоятельство, что Тиверий, слушая восторженную декламацию Сеяна на тему о том, каким путем надлежит губить опасного врага, уже давно решил погубить самого Сеяна именно таким образом и, предоставив ему истреблять потомство Германика, готовит ему погибель в ту минуту, когда фаворит закончит возложенное на него поручение и станет ожидать обещанной награды. Вряд ли, тем более, способен зритель оценить указание Аррунция на Макро, как ближайшего заместителя Сеяна, которого он только что предал истреблению: для этого такой зритель должен помнить, что Макро действительно стал начальником преторианской гвардии и что именно он задушил Тиверия подушкой.
В этой трагедии, где добродетель является объектом воздействия негодяев, нет ни одного активно действующего лица, способного вызвать к себе сочувствие современного зрителя, Бен Джонсон на него и не рассчитывал. То волнение, которое он хотел вызвать, основывалось на аристотелевом правиле -- ужасать и вызывать жалость. Ужасал он быстротой паденья всесильного, как будто, человека. Тронуть участью Сеяна было мудреней -- лицо это успело сделаться зрителю достаточно ненавистным. Бен Джонсон нарочно затруднил себе задачу-- с другим героем ему было бы легче. Он хотел доставить себе удовольствие переломить чувства зрителей и заставить их испытывать сострадание даже к Сеяну, дав в эпилоге Теренция изложение зверской расправы с малолетними детьми своего негодяя. Негодяя, но не изверга -- Джонсон настаивал на этой разнице. Его Сеян, как и Тиверий, лицо вполне реальное: его "нрав" обусловлен непомерным развитием честолюбия, дерзости и надменности -- свойств хорошо знакомых самому автору, в своем герое он исправлял прежде всего свой собственный нрав. Другой протагонист -- Тиверий удался не меньше, хотя скрытность, способность к глубокой и продуманной интриге, соединенные с тонким пониманием окружающих людей было именно то, чего в жизни Бен Джонсону недоставало для успешности бытового благополучия. Выписывая характер своего Тиверия, Джонсон утешался в отсутствии у себя свойств, которым может быть был склонен завидовать, встречая их у других.
Пьесу ждали долго и с нетерпением. Театр "Глобус" занял в ней все лучшие свои силы с Шекспиром во главе. Имя его значится в списке исполнителей, приложенном к первому изданию текста, но роль, по обыкновению не названа. Легко предположить, однако, что это была роль Аррунция -- Шекспир брался играть только "благородные" роли, а среди них предпочитал роли подлиннее и, когда это было в его власти, удлинял их, иногда без особой надобности для общего изложения (напр. роль Лоренцо-монаха в Ромео).
Ее сыграли в коронационный 1603 год, к открытию сезона. "Ученые" слушатели, составлявшие естественное меньшинство, не имели физической возможности перекричать подавляющее множество горластых "зрителей" партера. В посвящении уже знакомому нам лорду Обиньи, Джонсон говорит сам, что его пьеса потерпела от "здешнего народа не меньше, чем ее герой от ярости народа римского".
Зато реакция "просвещенной" публики была велика -- более восьми длинных поэм были присланы автору в утешение за обиду, нанесенную партером, литературные и университетские круги наперебой свидетельствовали свое восхищение и пьесу было решено перенести из "Глобуса", открытого театра, в закрытый зал Блекфрайерской слободы, которым наконец удалось овладеть, на зло городским властям, труппе Шекспира. Там эта трагедия стала пользоваться неизменным успехом. Так произведение, предназначенное для исправления нравов и приспособленное автором ко "вкусам и требованиям народного зрителя", оказалось пригодным только тем эстетически передовым кругам столицы, которые восприняли бы ее и без этих уступок.
Но как ни старался Бен уклониться от обвинения в умышленной обиде кого-либо, ему это не удалось. Слава памфлетиста, если не пасквилянта крепко к нему пристала и нашлись добрые придворные, которые успели усмотреть в тексте, но большей части составленном из цитат, непосредственные намеки на непосредственную действительность. Даже то обстоятельство, что "Сеян был возведен на высшие должности из самой темной джентри", было сопоставлено с манией короля Якова поставлять новых дворян.
В общем, герцог Нортхэмтон, католик, желавший доказывать свою сверх-протестантскую преданность королю, обвинил Бен Джонсона в "папизме и государственной измене". Бен Джонсон, правда, считал, что все дело началось с нескольких тумаков, которыми он наградил одного из членов свиты Нортхэмптона, на празднике святого Георгия, "где было тесно", но формулировка имела явную склонность связать судьбу драматурга с участью его старого друга и покровителя Уольтера Роллея, в данное время содержавшегося в Тоуэре, правда со всем почетом заслугам и званию его подобавшим, но по обвинению в "папизме, атеизме и государственной измене в пользу Испании" (последнее было еще нелепей сочетания первых двух обвинений, так как всем было ясно, что непобедимый пират посажен именно в угоду испанскому королю). Тайный совет занялся разбором дела. Бен Джонсон принял полную ответственность за весь текст и, невидимому, обязался изъять особенно резкие характеристики неограниченной власти, введенные туда неисправимым республиканцем Чапмэном. В печати он еще раз подтверждает свое единоличное авторство, указывая, что им изъяты все места, написанные "вторым пером, так как несправедливо было бы лишать столь великого гения права на обозначение им написанного". То, что выгораживал поэта именно Суффольк, испытанный покровитель Чапмэна, еще раз подтверждает факт соавторства именно этого знатока древних литератур, единственного, кого Джонсон мог бы допустить до сотрудничества в трагедии на античный сюжет.