Мы не знаем, увез ли с собой Бен Джонсон свою библиотеку или его жена успела "проесть его книги". В разговорах с Дрюмондом он приписывает этот проступок себе одному. Во всяком случае в справочном материале для своих работ Бен не мог испытывать особенного недостатка. Помимо библиотеки лорда Обиньи, он пользовался широким содействием своего старшего товарища по Вестминстерской школе, сэра Роберта Коттона, собравшего в своем Кеннингтонском доме большую коллекцию древних рукописей и книг по археологии. Повидимому нельзя было быть безнаказанно учеником Сельдена.
Старый мастер науки исторического исследования часто навещал своих учеников и в библиотеке сэра Роберта не редко можно было присутствовать при исторических спорах двух бывших учеников с учителем, нежность, уважение и преданность к которому их не покидали. Летом 1603 года во время чумы, Бен Джонсон был именно в этом обществе. Беседа затянулась и Бен пошел спать довольно поздно -- на рассвете. В комнате, которая была отведена ему гостеприимным хозяином, уже были ясно видны все предметы. Среди них двигалась фигура стройного молодого человека лет двадцати трех. Бен Джонсон узнал в ней своего семилетнего первенца находившегося тогда у матери, в Лондоне, с Он был такого вида -- рассказывал потом Бен -- и такого возраста, каким должен бы явиться на Страшном Суде". Утром пришло известие, что сын Бена, "дитя его правой руки", "лучшая поэма им созданная", умер, как водится в таких рассказах, именно во время появления странного образа в освещенной зарею комнате неутомимого спорщика.
Если бы мы даже не знали этой подробности, доказывающей, что литературные интересы не прерывали ни на минуту беспокойства о любимом мальчике, вынужденном оставаться в зачумленном городе, о привязанности Бена к первому своему отпрыску мы могли бы судить по замечательно трогательной эпиграмме-эпитафии, ему посвященной. Личное горе такого буйно чувствующего человека, каким мы знаем Джонсона, казалось бы должно разразиться воплями раненого Геракла и быстро перегореть в исступлении отчаяния. Этого, однако, не случилось, жалоба поэта выразилась в осторожно выбранных простых и тихих словах. Горе осталось незалеченным и нежности предстояло пробудиться через много лет при виде другого ребенка, увы, обреченного на такую же безвременную смерть.
Тем временем обстоятельства слагались так, что от поэта потребовалось выражение отнюдь не скорбных чувств. Наследник Елизаветы Яков Стюарт, сын неистовой Марии, собирался короноваться на царство. Его надо было приветствовать. Парламент нашел только одного поэта способным составить стихотворное приветствие от лица палаты: Бен Джонсона. Задача действительно была трудная. Яков был всем известный теоретик самодержавия, или как он формулировал "божественного происхождения власти", парламент же считал вопросом своего существования необходимость напомнить новому королю, что он, парламент, является единственной законодательной властью страны. То что "Панегирик" этого рода поручался Джонсону, доказывает, насколько успела укрепиться слава этого писателя. Не мудрено, что и город Лондон возложил на того же автора обязанность составить текст и сценарий приветственного представления (но современной терминологии "массового действа") в коронационный день, а двор такой же текст для предкоронационного праздника в Хаутворденском замке, где король остановился перед коронацией.
Одному человеку всего этого одолеть было явно не под силу и Бен Джонсон в части городского заказа выставил требование на помощника -- им он указал... Томаса Деккера, недавнего своего врага, автора "Бича на сатирика". Остальные заказы были выполнены единолично. Все имели большой успех. Парламент остался доволен "Панегириком", но что всего удивительнее, им оказался вполне удовлетворен и Яков. Бен Джонсон, после первых же стихов передал речь богине правосудия. Его Фемида безоговорочно признает божественность происхождения королевской власти, "которой и надлежит воздать божеские почести, что же касается до ее носителей, то являясь людьми, они могут рассчитывать на почтение к себе в меру общей оценки человека ни больше, ни меньше, с той разницей от своих подданных, что пороки и добродетели их у всех на виду, почему им следует быть особенно внимательным к своему поведению". Вряд ли найдется в ту эпоху король, которому пришлось выслушивать в день своей коронации такой "панегирик".
Но Яков был слишком рад очутиться в Лондоне и стать во главе двора, пышностъ и ученость которого не могла итти в сравнение со скромностью его шотландского окружения. Кроме того он почувствовал почтение перед прославленной ученостью Бона -- Яков сам писал скверные стихи, сочинил руководство по стихосложению и считал себя специалистом не только в любимой своей науке "о распознавании демонов и ведьм", но и в классической филологии. Королева же, любившая до смерти маскарадные представления, характером же своим внушавшая трепет своему пьянице-супругу, была в восторге от Хаутворденского праздника. Новые властители обещали Бен Джонсону благоприятствование куда большее, чем покойная Диана.
В этой обстановке ученая трагедия с ее классическим сюжетом имела все шансы на обеспеченность успехом. Она была еще не закончена и автора торопили. Да и сам он, вероятно, отведав отравы сценического успеха, затомился тоскою по родным подмосткам. Для скорейшего завершения своего затянувшегося создания, он обратился к лучшему классику из современных ему драматургов -- Джоржу Чапмэну. Общими усилиями огромное сооружение было завершено.
Трагедия "Сеян. Его падение" посвящена описанию падения всемогущего фаворита (выбор сюжета очевидно навеян делом Эссекса), безграничной тирании стареющего деспота и гнусности режима всепроникающей сети шпионов. Хамство, раболепство и продажность придворных, сенаторов и услужающих всяческих чинов и мастей нашли себе подробное и энергичное выражение в пределах пяти действий, изложенных белым стихом, лаконизм которого доведен до эпиграмматического идеала.
Что покойная королева возвела шпионство и перекрестное доносительство на степень основного способа устроения своего самодержавия ни для кого не было тайной, но и благополучно царствующий король ничуть не намеревался отступать от завещенного великой монархиней примера. Здесь пьеса становилась несколько неприличной. Правда, история падения всесильного фаворита, пока еще никого обидеть не могла. Яков не истреблял Эссекса, а до теткиных подвигов ему дела не было, но могли обидеться другие. Правда и то, что автор благоразумно поместил свое действие в древний Рим. Можно думать, что его намерения по началу кружили вокруг другого фаворита и "Падение Сеяна" первоначально замышлялось, как "Падение Мортимера", три акта которого сохранились в виде плана и части стихов первого акта. В конце концов Рим оказался безобидней, а чтобы отгородить себя от обвинений в маскировке подлинных намерений, Бен Джонсон, учтя опыт "Стихоплета", где ему пришлось давать отчет в непочтительном отношении подлинных цитат из Овидия к высокому званию юриста, решил все речи своих действующих лиц строить на цитатах, оговоренных в примечаниях к тексту. Заведующий развлечениями мог проверить заранее неповинность автора в вольномыслии его римлян, равно как и в поступках злого императора или его гадкого любимца.
Поэтому пьеса приобрела внешность, еще не встречавшуюся в летописях театрального текста: подстрочные примечания в ней разрослись настолько, что могли смело спорить с докторской диссертацией любого немецкого доцента. Это не могло не импонировать педанту Якову и тем, кто, подражая повелителю, считал долгом усвоить его педантизм.