Дружба его с его "Музой" -- Люси Бедфорд, адресатом того тюремного письма, которое было приведено выше, оставалась безоблачной. Трогательные отношения длились с дочерью Филиппа Сиднея -- графиней Ретланд. Бен бывал частым гостем в замке этой "вдовствующей" жены, литературные семейственные склонности которой привязывали ее к автору "Вольпоны" и его молодому другу Френсису Бомонту. В его наезды замковый этикет пропадал и можно представить себе, какими гулкими раскатами громоподобного голоса Бена оглашались древние своды Ретландов. Это не всегда нравилось изнеженному, выродившемуся и вылощенному последышу древних рыцарей. Кажется, несчастный импотент, которого, лет двадцать тому, апломб одного бельгийского профессора пытался произвести в Шекспиры, вздумал ревновать. Подсмотрев, однажды, как его жена угощает своего ненасытного гостя, он выговорил ей о "непристойности застольничать с поэтами" достаточно кисло для того, чтобы она сочла нужным написать об этом Джонсону. Тот не замедлил ответить и, вероятно, в соответственных выражениях. Ретлапд перехватил письмо, но при встрече ничего о том Бен Джонсону по сказал. Инцидент развития не получил. И дружба поэта и поэтессы, по его мнению, "не уступавшей отцу", им не омрачилась. Как не омрачилась она его патетическим чтением поэмы Овербери "Женщина", начатого по просьбе леди, в присутствии автора стихов. Прослушав свое произведение до половины, Овербери запротестовал, заявив, что декламатор не читает, а объясняется в любви, а через несколько лет дама еще сохраняла в памяти отдельные стихи этой прерванной декламации. Литературный салон леди Бедфорд и замок дочери Сиднея находили свое дополнение в загородном поместьи лорда Рат, женатого на племяннице Сиднея -- леди Мэри, писавшей прозу и в романе "Урания" продолжавшей традицию дяди Филиппа. Здесь на берегах Дюрансы, Джонсон гащивал подолгу и сода же посылал свои стихи, полные тонких описаний красивого пейзажа этой местности, преклонения перед хозяйкой и товарищеских приветствий "своему Рату". Тон обращения к последнему исключительно прост и интимен, поэтому мы с недоумением обнаруживаем запись Дрюммонда: "Бен Джонсон говорил, что леди Мэри Рат недостойно выдана замуж за ревнивого супруга". Уж не прав ли Флей, полагавший, что объектом ревности оказался автор этого отзыва?
Лорд Пемброк, племянник Филиппа Сиднея, не имел склонности и оснований ревновать к жене своего поэтического друга, здесь ему скорей приходилось спорить с женским пристрастием. Леди Пемброк вспоминала, что ее муж несправедливо считал Бена лучшим оратором, чем себя и не упускал случая заставить его почитать вслух. Как-то дело дошло до легкой пикировки. Пемброк высказал мнение, что "женщины -- тени мужчин", графиня обратилась за третейским судом к Джонсону, тот немедленно подтвердил мнение хозяина и дама предложила, в наказание, изложить это мнение стихами, что и было исполнено к общему удовольствию всех троих.
Если Джонсон являлся желанным гостем во дворцах и загородных замках тогдашних представителей аристократической образованности, при дворе ему пришлось, конечно, испытать не одно унижение и разражаться не один раз теми резкими протестами, за которые, мы не знаем выводили ли его с бесчестием, но во всяком случае всегда могли вывести. Двор Якова должен был представлять большую смесь: утонченные вельможи, получившие образование в Италии или усовершенствовавшие свою оксфордскую науку при французском дворе, сидели рядом с грубыми и вечно готовыми на обиду шотландцами и неизменно пьяными датчанами. Во всей этой пестроте огромная фигура Бена, начинавшего уже полнеть, его огромное, изрытое складками лицо, освещенное ярко-блестевшими глазами и нежной улыбкой тонко очерченного рта, но могла затеряться. Современники узнавали его сразу. При дворе он был свой человек, хотя непосредственная надобность в нем являлась раза два в год, но сам он считал себя в праве являться в дом своего хозяина, когда ему вздумается, и широко пользовался этим правом.
Придворные старались не обижать поэта, эпиграмм которого они опасались, а дамы, подстрекаемые совершенным безразличием, которое проявлял поэт к тонкости их чар, обнаруживая полнейшую неспособность оценивать прелесть легкого щебета, заглядывались на это живое воплощение мужественности, поражавшее их чувства вернее всякой любезности.
Бен Джонсону приходилось беспощадно натаскивать этих размалеванных исполнительниц ролей, отведенных им в масках. Возни и интриг было не меньше, чем в театре, а то и больше. Конечно, маска была объемом много меньше, чем любая комедия, но действующих лиц было много, а функции их были сложнее, приходилось делить пенье, сольные, дуэтные и массовые танцы. Из-за малейшего преимущества между высокопоставленными исполнителями могла возгореться вражда, грозившая если не государственными, то во всяком случае придворными осложнениями. Все это надо было уметь унять и примирить. Здесь военная дисциплина поэта припоминалась во время.
Впрочем, амур был слишком постоянным гостем маски, чтобы его стрелы не нашли слабого места в суровой броне, которой окружал свою грудь Бен, Геркулес, посаженный королевой Анной за пяльцы. Около 1608 года написаны им стихи "Харите", даме, исполнявшей роль Венеры в маске "Погоня за амуром", имя которой до нас не дошло. Восемь лет спустя, Джонсон вставил в одну из своих комедий отрывок из этой песни, которую часто любил напевать еще одиннадцать лет спустя, а через пятнадцать лет после первой хвалы "Харите", продолжал в стихах прославлять "ту, которая возвращает юность старикам".
Но только редкие избранницы могли тронуть это львиное сердце и взгляд Джонсона останавливался на грубоватой росписи дамских лиц обычно с выражением, ничего общего с восторгом не имеющим. В своих стихах он похваляется, что обедал с придворными остроумцами и красавицами и отлично научился распознавать, у которых из них лица собственные, а у кого поддельные. Да, редко у кого из поэтов, со времен Архилоха можно найти более зверскую характеристику женщины, чем та, которую на свою беду накликала на себя злосчастная Сесиль Бельстрод в сорок девятом стихотворении "Подлеска", озаглавленном "Придворная девственница".
Маски продолжали усложняться и Бен Джонсону одному было не управиться с материальным оформлением своей поэтической фантазии. Он показал себя уживчивым распорядителем: балетмейстер Томас Джильс и прекрасный музыкант Ферабоско стали его друзьями, дружбой начались и его отношения с архитектором-художником Иниго Джонсом.
Тот приехал из Италии, где поучался у Палладио. Подобно Джонсону, это был классически образованный человек. В своей области он был не меньшим ученым и подобно Джонсону задавался целью реформировать стиль двора, еще хранивший отпечаток пламенеющей готики. Первое время, этот любимец Христиана Датского и его сестры, она же и королева Англии, шел на поводу у автора поэтического текста представления, к которому он строил и расписывал декорации, да рисовал костюмы. Но по мере того, как, овладевая тайнами идущего к лицу наряда, он становился особой первостепенной важности для каждой из знатных исполнительниц, Иниго становился все более самостоятельным и его роль в представлении все больше начинала входить в круг ведения, очерченный циркулем Бен Джонсона для поэта-автора. Иниго делался режиссером зрелищной части маски и его режиссура сталкивалась с литературной режиссурой Джонсона. А когда происходило столкновение принципов -- Джонсон становился неумолимым и быстро зверел.
Удивления достойна, скорее, необычная кротость, проявленная им в начале конфликта. Он ограничился только шутливым диалогом, предпосланным одной из масок. Автор и архитектор (художник-постановщик) обсуждают план работы по реализации готового текста. "Для начала выпустим великанов: поставим фигурантов на ходули и пусть ходят по сцене" -- говорит архитектор. "Но ведь ни о каких великанах в моем тексте не упоминается" -- пробует протестовать автор. -- "Велика важность" -- не обинуясь возражает архитектор -- "великанов еще никто на сцену не выводил." -- "Но чем же объяснить появление великанов? Какой в нем смысл?" -- "Это не наша печаль, пусть додумывается публика. Она у нас умная, наверное что-нибудь придумает". Этот спор автора с постановщиком не утратил своей актуальности и в наши дни, равно как и точка зрения, развиваемая последним. Мейерхольд имел предшественника слишком триста лет тому назад.