Во всяком случае он не использовал своего авторитета в пользу Джонсона, за которым ухаживал во времена своего возвышения при Якове и которому заказал "Цыганскую маску", принимая короля впервые в своем новом поместьи. Возможно, что он учитывал безнадежность этого предприятия. Ни королева, выросшая на традициях изысканного и жеманного салона Рамбулье, ни женственный и нервный король не могли испытывать удовольствия от присутствия при дворе человека, являвшегося наглядным воплощением противоположных качеств. Страстность, которую Бен Джонсон развивал в спорах, откровенность, которую Карл вообще считал неприличной, самоуверенность, обижавшая короля, полагавшего, что в его присутствии она должна исчезать, хотя бы из вежливости, свобода манер, столь далекая от луврского этикета -- все это делало поэта фигурой невыносимой для Генриеты и ее мужа. Иниго Джонсу стоило небольших трудов ликвидировать старого врага и если он не сделал этого же в первый год царствования, то надо признать в нем некоторые зачатки великодушия.
Впрочем длилось оно недолго -- к двадцать седьмому году, затихавшая уже маскарадная работа Бена прекратилась совершенно, да и сам поэт не был способен развить должной настойчивости в сопротивлении: сказывались годы, надвигалась болезнь, но мешала и гордость. Бен чувствовал, что и сам он не ко двору в этом дворе, который пугался шума его шагов, его крепкой мысли, заставлявшей думать всякого, кто приходил с ним в соприкосновение, его привязанности к реальности, не покидавшей его в самых фантастических узорах его самых фантастических сочинений. Политическая обстановка Англии была такова, что при дворе больше всего боялись думать, утонченная игра слов заменяла реальность и изящный хоровод Офранцуженных плясунов наслаждался воздушностью своего танца, не желая видеть, что это парение является непосредственным результатом того, что почва уже давно ушла у них из под ног.
В этой обстановке Бен Джонсон решился на возвращение к своему старому поприщу -- к народному театру. После двенадцатилетнего отсутствия, его имя снова украсило афиши труппы, имевшей когда-то в своих рядах Шекспира, "Труды" которого были изданы двумя ее членами, семь лет после выхода трудов Бен Джонсона, в тон же типографии, том же формате и при некотором участии инициатора собраний драматических произведений.
Бен Джонсону приходилось, видимо, долго думать над собственной судьбой, над причинами изменившегося положения и над общим ходом обострившегося до пределов кризиса, все более сжимавшего страну. Для этого ему приходилось выйти из того круга, в котором он до сих пор вращался: кроме ученых филологов ему понадобились справки практических дельцов, купцов, ремесленников. Оценка положения стала разниться от усвоенной раньше, и пуритане оказались не сплошь такими, какими он их показывал. Кое с кем из них завязалась прочная дружба: не все их проповедники были дикарями, мошенниками типа реби Бизи, среди них оказался Зух Тенли, слабость стихотворной техники которого не помешала Бен Джонсону понять страстную правдивость его натуры и оценить его классическую начитанность, а Тенли легко простил поэтическому диктатору своего времени те атаки на единомышленников, которые были вызваны неполным знакомством с движением.
Зато обличение Джонсона развилось по другой линии. Делец Натаниэль Беттер взялся издавать еженедельные листки, сменившие старую форму непериодических памфлетов. Листки эти были набиты исключительно сенсационными сообщениями, приходившими якобы "от собственных корреспондентов". Тридцатилетняя война, сведения о которой доходили медленно, давала неистощимый материал для упражнения фантазии Беттера и его подручных. Здравомыслящему читателю нелепость этой информации бросалась в глаза, но паникеры биржи, праздношатающиеся сплетники находили в них достаточно любопытное чтение. Невежество было основой успеха Беттера, невежество издавна было жизненным врагом Джонсона -- против него он и направил удары своей комедии.
Она, как и каждая новая комедия, строилась по новому еще не примененному принципу. Наконец Бен Джонсон мог найти средства воспроизвести аристофановскую композицию,-- фантастика масок не прошла даром. Плуту с и Осы афинского сатирика чувствуются в "Складе новостей" на каждом шагу, но в противность автору "Облаков", не дававшему конкретных выводов излечения зла, английский сатирик такие выводы делает и к ним направляет все действие.
фантастика его напоминает утопические построения Уэльса или Жюля Верна -- она осуществима и осуществилась. Во время написания комедии, в Лондоне не существовало агентств прессы, не было даже и того, что мы разумеем под именем редакции, Бен Джонсон выдумывает такую и сейчас она до странности напоминает какую-нибудь редакцию "Дейли Майль", "Чикаго Трибюн" или "Пти Паризьен". Но не это является центральной проблемой комедии, а вопрос о ценности, вопрос, поднимавшийся во всех главных комедиях Бена. Здесь он находит заключительное разрешение в формуле: "ценность заключена не в самой вещи н не в собрании какого угодно количества вещей, но в отношении к вещи".
Впервые Бен определенно приравнивает расточителя к скупцу и ставит знак равенства между этими заблуждениями. Далеки те времена, когда расточительство вменялось в добродетель и Бену пришлось проявить большое мужество для подобного вывода -- сам он был одним из наиболее отчаянных представителен этого, во мнении пуритан, смертного греха.
Комедия имела успех и возвращение к театру, предпринятое Беном под влиянием нужды, казалось, обещает новый период сценического процветания. В действительности случилось обратное: успех этот не открыл, а закончил период театральных успехов поэта. И сам он быстро старел и театр вымирал. Суживалась его база, все более уходил он из больших народных зданий под крышу театра для избранных, все более должен был приглаживаться и подлаживаться под требования выхолощенной психологии придворного зрителя. Уже старый двор петушиных боев, оставшийся в Уайтхолле от Генриха VI IJ, перестраивался под театр, а труппа Шекспира уже после Гамлета была переписана с лорда камергера на короля и являлась труппой придворной.
"Склад новостей", пожалуй, мог похвастаться последним успехом у городской публики, невиданным со времен "Шахматной партии" Мидлетона, почетного хронографа города Лондона. Но Мидлетон всегда стоял особняком от литературной братии и пуританам он был свой человек. Поворот Бен Джонсона, недавнего врага, являлся возвращением блудного сына, а известно было каждому пуританину, что по библии полагается об одном раскаянном грешнике веселиться больше, чем о сотне праведников. Совет городских старшин решил подчеркнуть эту радость и на место умершего Мидлетона избрать в хронографы Бен Джонсона.