Тем временем от руки пуританина Фельтона, пал величайший расточитель Англии, исчадие ада и прообраз антихриста -- Джордж Вилье маркиз Букингэм. Сердца пуритан, да и не только пуритан, прониклись величайшей радостью; Букингэма ненавидели все и смерть его была принята с весельем даже теми кавалерами, которым скоро предстояло вступить в бой с восставшим парламентом. Так русские монархисты восторгались убийством Распутина, не понимая, что оно развязывает активность масс и подает сигнал к свержению того покровителя, фаворит которого убит безнаказанно. Впрочем Карл I в данное время был сильнее своего будущего коллеги: схваченный на месте преступления Фельтон был отдан во власть всему варварству следственной процедуры семнадцатого века. Зух Тенли отозвался на подвиг своего друга стихами, получившими неожиданно большое распространение. Искренность чувства могучий стимул для создания хороших стихов, но восторг свой Тенли излагал в форме слишком непохожей на все известные до того им подписанные произведения и слишком похожей местами на манеру Бен Джонсона, чтобы многим не показалось возможным сотрудничество старого поэта с молодым фанатиком. Основания для подозрения имелись во всяком случае, они усилились, когда было выяснено, что кинжал, прекративший жизнь королевского фаворита, Фельтон получил от Тенли, а сведущие люди подтвердили, что много лет видели этот самый кинжал за поясом Бен Джонсона.
Положение поэта к тому времени было очень печально, вскоре после постановки газетной комедии, его разбил паралич и он лежал почти без движения в тесной комнатке домика, снятого неподалеку от старого пепелища. Обвинение в соучастии и поощрении государственного преступления было ему объявлено, сам он арестован н на носилках доставлен к Генеральному прокурору, для допроса. Тенли давно уже не было в Англии, не дожидаясь рецензий на свои стихи, он поспешил переплыть канал и поселиться в Голландии. Бен Джонсон мог, не боясь повредить отсутствующему, отклонить от себя всякое соавторство в инкриминируемом произведении. Что касается до кинжала, он признал его за бывшую свою собственность. Он действительно подарил его Тенли, которого встречал только в церкви, после обедни. Тенли там был проповедником. Раз он подошел здороваться с Бон Джонсоном, увидал кинжал и похвалил, вежливость обязывала подарить ему вещь, которая нравилась. Прокурор мог настаивать на том, что Бен знаком с Тенли не только по церковному притвору, но за последние три года встречался с ним ежедневно и что странновато пристрастие к кинжалу со стороны священника, только что отслужившего литургию, но он не захотел придираться к паралитику. Тем более, что вряд ли и сам прокурор не одобрял расправы с фаворитом, оплакивал которого только один человек в государстве-- Карл I.
Бена отнесли в постель и больше не трогали. Кроме молодежи из колена Вениаминова, его, кажется, никто не навещал, средства к существованию иссякали. Но старый колосс не падал духом. Он принялся за новую комедию и она была дана через два месяца после ареста поэта. За день до премьеры Бен Джонсон получил доказательство, что забыт далеко не всеми. Приходский совет прислал в "помощь его нужде и болезни" пять фунтов. Он немедленно включил упоминание об этой любезности в эпилог своей комедии, столь непохожий на заносчивые заключения старых своих произведении. В нем он впервые просил снисхождения у публики, просил принять во внимание, что трудно требовать совершенного веселья от человека, прикованного к постели, и довольствовался признанием, что болезнь поразила только наиболее грубую часть его состава, оставив нетронутым мозг. Этот эпилог прочтен не был. Он потонул в реве и свисте публики.
Бен отважился пародировать возрожденный романтизм комедии, своего старого врага, казалось бы изгнанного им из бытовой комедии, но оказавшегося способным воскреснуть в самой отвратительной для автора "Ярмарки" форме -- в виде сентиментально-платонического влюбления и узорного жеманства диалога. Джонсон угостил своих зрителей сверх-романтической интригой: графиня два раза рожала своему мужу дочек. Супруг впал в отчаяние, бросил дом и семью, пустился переодетым странствовать по горам и изучать кельтские наречия (последним усиленно занимался в данное время сам Джонсон). Графиня в неменьшем отчаянии бросила дочерей на произвол судьбы, сняла гостиницу и, заклеив левый глаз пластырем, десять лет ожидала случайного появления блуждающего супруга. Прием пародирования сюжетного стиля, повидимому, на сцене никогда не удается. "Новую гостиницу" постигла участь Бомонто-Флетчерэвского "Рыцаря пылающего пестика".
Через несколько дней после провала "Гостиницы" Бен опубликовал "Оду к себе", где с силой, которую трудно было бы ожидать от него в данное время, обличает своих хулителей и себя самого за то, что вздумал обратиться к помощи проклятого и давно уже оскверненного театра. Ода вызвала ответ. Вокруг нее завязалась полемика. Джонсона открыли заново и те, кто казалось забыл его, почувствовали себя виноватым перед учителем.
Городские ольдермены, отменившие было выплату жалования хронографу, но пославшему им ни строчки в обогащение градской летописи, постановили выплачивать ему пенсию в размерах жалования, а король удесятерил отцовский пенсион и прибавил к нему еще бочонок мадеры. К следующему же придворному празднику Бен Джонсону было поручено написать текст очередной маски, правда, совместно с Иниго Джонсом. Он написал их две. Издавая первую, он не счел возможным обойтись без упоминания сотрудника, но ненавистное имя Иниго поставил после своего. Кажется, это было несправедливо: план маски принадлежал художнику. Джонс запротестовал. Отсутствующие всегда остаются в накладе и придворный поединок между прикованным к постели поэтом и необходимым во дворце архитектором мог кончиться только победой последнего. Маска "Хлорпкда" была последней придворной маской Бен Джонсона.
Он был неутомим; в том же 1631 году он начинает готовить к печати второй том "Трудов" и жалуется герцогу Ньюкэсль на промедления печатника и мелкий шрифт скверной корректуры, от которого слепнет. Придворная сцена закрыта ему, он вновь обращается к недавно еще проклинаемому театру. Комедия "Притягательная дама" прошла без обычного скандала. "Смотрел пьесу Бен Джонсона, -- писал приятелю один современник, -- а я думал, что он ужо давно умер".
Но Бен Джонсон не собирался ни умирать, ни тем более признать свое поражение. Он был осведомлен, что в первых рядах шелковой и бархатной публики его премьеры важно восседали рядышком Натаниель Беттер с Иниго Джонсом и презрительно фыркали при каждой попытке публики зааплодировать. Не посчитавшись с этими людьми, Бен Джонсон считал непозволительным для себя покидать земное существование.
Откуда бралась у него эта неистощимая энергия и неиссякаемая самоуверенность? Как ни сильна была его природа, она не могла бы поддерживать его угасавшие под рукою недуга силы. Дело было в том, что Бен Джонсон, за исключением короткого промежутка 1628 года, непрерывно был окружен тесной толпой учеников, почитателей и друзей. В минуты самых жестоких обострении нужды и болезни он не прекращал приема посетителей, ему приходилось читать обширную корреспонденцию, как литературную, поэтическую, научную, так и обыкновенную просительскую. Его связи и дружба с первыми по знатности домами страны была известна и к нему прибегали как к властному покровителю. На место исчезавших друзей возникали новые, место семейства Сидни заняли Кавендиши, Дигби, Фоклэнды. Сознание огромного значения своей работы поддерживалось в Бен Джонсоне единодушным хором всей литературной молодежи его последних дней. Пусть не удивляет это поклонение. Томность, напевность и отвлеченность тогдашней лирики, правда, находится в контрасте со всей манерой поэзии Бен Джонсона, но молодежь училась у него большему чем литература или поэзия, она училась у него понимать. высокое звание поэта и его жизненному поведению. "Бен Джонсон по ошибке оказался поэтом, а не епископом" -- писал один из числа этих учеников.
В таком положении и личная ссора с Иниго Джонсом принимала размеры принципиальные. Слишком изнуренный болезнью для того, чтобы отвлекаться от очередной работы, Бен Джонсон вооружился рукописью своей старой комедии, первой из всего дошедшего до нас его театра, "Сказкой о бочке", пересмотрел, перередактировал ее текст и включил в него несколько сцен, где учинял свирепую расправу с Витрувием Хуном. Иниго был достаточно силен и достаточно необходим королю для того, чтобы его оскорбленные вопли оказались услышанными. Карл велел еще до представления изъять из комедии все касающееся Витрувия. В этом урезанном виде комедия и была сыграна в одном из народных театров 7 мая 1631 года. Старая пьеса за себя постояла: успех ее отомстил за два предшествовавшие провала, как "Вольпона" отомстила за "Сеяна", а "Ярмарка" за "Катилину".