Но Джонсону этого было мало. Король путешествовал и должен был гостить у герцога Ньюкэсль в Уэльбеке. Герцог этот, Вильям Кавендиш, уже упоминался, как один из ближайших друзей Джонсона. Приятели успели обдумать хитрую ловушку, в которую поймали своего короля. Ясно, что в Уэльбеке устроили праздник, ясно, что без маски праздник был бы не в праздник и понятно, что Кавендиш мог поручить маску только своему любимому поэту. Это далеко не лучшая маска Бен Джонсона, но хозяин постарался обставить зрелище такою пышностью, на какую стесненные средства двора уже не позволяли рассчитывать Иниго. Для Карла этого оказалось достаточным. Вернувшись домой, он распорядился сыграть при дворе "Сказку о бочке" -- происхождение и назначение этой комедии было там известно всякому, и Бон Джонсон мог торжествовать: враг был ранен. Оставалось его -добить, т. е. если не восстановить купюры комедии, то, по крайней мере, заставить короля аплодировать чему-нибудь равнозначущему.
Придворный спектакль "Бочки" происходил в январе 1634, а в следующем году, Карл и Генриетта были снова в гостях у герцога Ньюкэсль, на этот раз в Нотингэмшире, в замке Больмсовер. Здесь-то и была сыграна маска старого Бена, последняя маска -- "Любовь приветствует в Больмсовере". Ведущим лицом комических сцен антимаски оказался естественно все тот же "полковник Иникво Витрувиус". Последнее слово оказалось за поэтом.
Это можно бы рассматривать, как. его последнее слово вообще. В следующем году он написал несколько посланий друзьям и приветственное письмо королю, где благодарил его за очередную присылку вина, которое хранитель погребов всегда норовил задержать. Но напрасно было бы думать, что этот деятельный ум способен был бы ограничиться беседой с друзьями или пометками о прочитанных книгах или восстановлением своей сгоревшей грамматики. Один из друзей говорит, что незадолго до смерти Бен говорил о поэме, которую он пишет и где намерен поместить действие в пейзажах Темзы и Трента. В посмертных бумагах Джонсона найдены три акта неоконченной пасторали "Печальный пастух или Робин Гуд". Во всей елизаветинской поэзии невозможно найти более изящных стихов, более легких песен, более нежных красок. Старый лауреат остался, менее нечувствительным ко вкусам своих учеников, чем возможно было бы ожидать от его непреклонной натуры. Он одержал победу не только над Секлингом и Ширли, но и над тем поэтом, который, не будучи членом Колена Вениаминова, признавал свою литературную задолженность Джонсону -- над Мильтоном. Любовные сцены Робин Гуда и леди Марион, неожиданные по тонкости и изяществу, доказывают, что если раньше наш поэт избегал изображать в своих сценических поэмах любовь, то делал он это не по природной неспособности понять красоту влюбленности, а по принципиальным соображениям. В суровом мире ого обличения и строгости жизненного учения нежности не было места. Только умирая,, он единственный раз в жизни позволил себе заговорить языком любви, как старое дерево с омертвевшей древесиной празднует свою последнюю весну, покрываясь одними цветами, которым не суждено превратиться в плоды.
Старый его друг Джордж Морлей, впоследствии епископ Винчестерский, уверял что незадолго до своей смерти, последовавшей 6 августа 1637 года, поэт выражал искреннее сокрушение о том, что в пьесах своих он издевался над священным писанием. Так как Бен Джонсон этого никогда не делал, свидетелем чему являются тексты обоих томов его "Трудов", можно с уверенностью сказать, что каяться ему было не в чем и он ни в чем не каялся, а то, что Морлею понадобилось прибегать ко лжи во спасение, подтверждает, что Джонсон именно и не выражал никаких особо-религиозных стремлений в дни, когда это полагалось для вящшего прославления церковью своего прихожанина.
Через три дня после смерти, тело Бен Джонсона с великой пышностью было перенесено в Вестминстерское аббатство. Все, что было в Лондоне связано с наукой или литературой, окружало гроб поэта-лауреата. Так еще ни разу не хоронили поэта в Англии. Немедленно был организован комитет по постановке памятника на могиле, кажется, уже создавались проэкты статуи. Один из вениамитов, зайдя в собор на другой день, увидал, что каменщик, приводя в порядок церковный помост, укладывал на разрытое место большую плиту синего мрамора, которую пришлось вынуть в день погребения Бена. Джон Юнг, так звали молодого человека, дал каменщику восемнадцать пенсов и попросил его выбить на камне четыре слова: "О, прекраснейший Бен Джонсон!" Каменщик охотно исполнил просьбу, не подозревая, равно как и заказчик, что надпись навеки останется единственным памятником поэта.
Гражданская война как будто только и ждала исчезновения последнего елизаветинского титана, чтобы разразиться в полную мощь своей грозы. В вихре ее было не до статуй и эпитафий, комитет распался и собранные деньги были возвращены подписчикам.
Таким образом и случилось, что поэт-лауреат и признанный глава ученейших литераторов своего времени получил надгробный монумент от товарища по первой своей профессии -- от каменщика, монумент тем более заметный, что кругом расположены гордые в своем однообразии латинские эпитафии. Бен Джонсон оказался оригинальным н одиноким и в своем надгробии.
Заключение
Бен Джонсон с самой ранней молодости вошел в круг слагавшейся тогда классически образованной интеллигенции, группировавшейся вокруг университетов, училищ правоведения, консультировавшей двор и снабжавшей театральные предприятия квалифицированными драматургами.
Среди этой интеллигенции он занял место в первых рядах н прочно связался с передовым ее слоем. Проводя жизнь в этом избранном окружении, удерживаясь в пределах чисто умственных интересов ценой всевозможных лишений, он получил возможность развивать до естественных пределов свои гениальные способности.