Я долженъ прежде всего оговориться здѣсь, что сенья (сеньора) Фраскита, законная супруга дяди Луки, была женщина вполнѣ нравственная, и это было хорошо извѣстно всѣмъ высокопоставленнымъ посѣтителямъ мельницы. Скажу даже и болѣе того: никто изъ этихъ господъ не обнаруживалъ ни малѣйшаго признака того, что смотрѣлъ на нее завистливыми глазами, тая въ душѣ грѣшныя помышленія. Правда, всѣ они восхищались ею и по временамъ (въ присутствіи мужа) какъ духовные, такъ и міряне, какъ каноники, такъ и адвокаты -- горячо превозносили ее, какъ чудо красоты, дѣлающее честь своему Творцу, и какъ бѣсенка кокетства и рѣзвости, невинно развеселявшаго самые меланхолическіе умы. "Красивое твореніе", говорилъ обыкновенно про нее добродѣтельнѣйшій епископъ. "Статуя изъ эллинской древности", замѣчалъ весьма ученый адвокатъ, членъ-корреспондентъ академіи. "Настоящій портретъ Евы", провозглашалъ францисканскій пріоръ. "Славная бабенка", восклицалъ полковникъ милиціи. "Змѣя, сирена, чертенокъ", добавлялъ коррежидоръ. "Но хорошая женщина, ангелъ, чистое созданіе, четырехлѣтній ребенокъ", говорили въ концѣ концовъ всѣ, возвращаясь съ мельницы, гдѣ досыта накушались винограда и орѣховъ, и направляясь къ своимъ скучнымъ и педантичнымъ очагамъ.
Четырехлѣтній ребенокъ, т. е. сенья Фраскита близилась къ тридцати годамъ. Ростомъ она была выше пяти футовъ и обладала соотвѣтственною тому полнотою, или даже, быть можетъ, была капельку полнѣе, чѣмъ бы ей слѣдовало по ея значительному росту. Она казалась колоссальной Ніобеей, только Ніобеей, не имѣвшей дѣтей: женщиной-геркулесомъ, римской матроной, образчики которыхъ еще встрѣчаются по временамъ въ Трастеверѣ. Но самое замѣчательное въ этомъ колоссѣ были ея подвижность, легкость, оживленіе и грація. Для того, чтобы быть статуей, какъ называлъ ее академикъ, ей недоставало скульптурной неподвижности. Она гнулась какъ тростникъ, вертѣлась какъ флюгеръ, кружилась какъ кубарь. Лице ея было еще того подвижнѣе и еще болѣе было лишено скульптурнаго покоя. Пять ямочекъ украшали ее: двѣ на одной щекѣ, третья на другой, еще одна, очень маленькая, близь лѣваго угла ея улыбающихся губъ, и послѣдняя, весьма большая, въ серединѣ круглаго подбородка. Добавьте ко всему этому плутовскія гримаски, въ высшей степени граціозное подмигиваніе и прищуриваніе глазъ и всевозможныя движенія головой, которыми приправлялся ея разговоръ -- и вы получите понятіе объ этомъ здоровомъ, красивомъ, пикантномъ и вѣчно улыбающемся веселомъ лицѣ.
Ни сенья Фраскита, ни дядя Лука не были андалузцы; она была родомъ изъ Наварры, онъ изъ Мурсіи. Лѣтъ пятнадцати прибылъ онъ въ городъ и занималъ должность не то пажа, не то слуги у предшественника епископа, управлявшаго во время нашего разсказа епархіей того округа. Покровитель Луки воспиталъ юношу, предназначая его къ духовному званію, и быть можетъ, въ этихъ то видахъ, чтобы облегчить ему поступленіе въ духовный санъ, оставилъ ему въ своемъ завѣщаніи извѣстную намъ мельницу; но дядя Лука, въ моментъ смерти его преосвященства еще не связанный окончательнымъ обѣтомъ, тотчасъ же снялъ съ себя рясу и записался въ солдаты, болѣе увлекаясь мыслью увидѣть свѣтъ и испытать разныя приключенія, чѣмъ желаніемъ служить обѣдню или молоть муку. Ординарцемъ храбраго генерала донъ Вентура-Каро участвовалъ онъ въ 1793 г. въ западно-пиринейской компаніи, присутствовалъ при осадѣ Кастильо-Пиньона и пробылъ долгое время въ сѣверныхъ провинціяхъ, гдѣ и вышелъ наконецъ въ чистую отставку. Въ Эстельѣ онъ познакомился съ сеньей Фраскитой, которая тогда называлась просто Фраскитой; влюбился въ нее; женился на ней и увезъ ее съ собой въ Андалузію, рѣшившись поселиться на принадлежавшей ему мельницѣ, гдѣ столь мирно и счастливо должна была протечь для брачной четы остальная часть ихъ земнаго странствованія по этой юдоли слезъ и смѣха. Однако сенья Фраскита, переселенная изъ Наварры въ Андалузію, не усвоила себѣ никакихъ тамошнихъ обычаевъ и отличалась во многомъ отъ окрестныхъ поселянокъ. Она одѣвалась проще, свободнѣе и изящнѣе, чѣмъ онѣ; она чаще ихъ мылась и купалась и дозволяла воздуху и солнцу касаться ея обнаженныхъ рукъ и шеи. Носила она до извѣстной степени одежду сеньоръ того времени: очень коротенькую юбку, выставлявшую на видъ маленькія ея ножки и начало ея царственныхъ лодыжекъ; выемку, спереди на груди низкую и круглую, на манеръ того, какъ носили ее въ Мадридѣ, гдѣ она пробыла два мѣсяца со своимъ Лукой, по дорогѣ изъ Наварры въ Андалузію; волосы она всѣ зачесывала высоко на верхушкѣ темени, чѣмъ выдавалось изящество ея головы и шеи; въ маленькихъ ея ушахъ красовались серьги и на тонкихъ пальцахъ чистыхъ рукъ -- множество колецъ. Наконецъ, голосъ сеньи Фраскиты обладалъ всѣми тонами и оттѣнками самаго обширнаго и мелодичнаго инструмента, и смѣхъ ея былъ просто чудо какой веселый и серебристый. Перейдемъ теперь къ описанію дяди Луки.
V.
Дядя Лука былъ некрасивъ до безобразія. Такимъ онъ былъ всю свою жизнь, а во время нашего разсказа ему минуло уже сорокъ лѣтъ. Тѣмъ не менѣе трудно было бы найти на свѣтѣ еще много такихъ симпатичныхъ и пріятныхъ людей, какъ онъ. Восхищенный его живостью и умомъ, покойный епископъ упросилъ его родителей, бывшихъ пастухами -- не душъ, а настоящихъ овецъ -- отдать ему мальчика. По смерти его преосвященства, когда юноша покинулъ семинарію для казармъ, генералъ Каро отличилъ его изо всего своего войска и сдѣлалъ любимѣйшимъ своимъ ординарцемъ, довѣреннымъ и близкимъ слугой. По выходѣ изъ военной службы, дядѣ Лукѣ также легко было побѣдить сердце сеньи Фраскиты, какъ пріобрѣсти расположеніе генерала и епископа. Наша уроженка Наварры, бывшая въ то время двадцатилѣтней дѣвушкой, за которой ухаживали всѣ молодые люди Эстельи, и между ними даже очень зажиточные, не могла устоять противъ нескончаемыхъ шутокъ, взглядовъ влюбленной обезьяны, улыбки вѣчно шутливой, полной плутовства и въ тоже время нѣжности, блестящаго остроумія, всѣхъ этихъ достоинствъ столь смѣлаго, краснорѣчиваго, умнаго, мужественнаго и симпатичнаго уроженца Мурсіи. И онъ въ концѣ концовъ дѣйствительно свелъ съ ума не только красотку, но также и отца и мать ея.
Лука былъ небольшаго роста, (по крайней мѣрѣ въ сравненіи съ женою), довольно замѣтно сутуловатъ, очень смуглъ, съ скудной растительностію на лицѣ, съ громаднымъ носомъ и ушами и весь изрытъ оспой. Но ротъ у него былъ красивый, а зубы просто восхитительные. Можно было бы сказать, что только внѣшняя оболочка этого человѣка была грубая и безобразная; но какъ только начинали проникать внутрь его, тотчасъ же обнаруживались его совершенства, начинавшіяся съ зубовъ. Затѣмъ слѣдовалъ голосъ, звучный, эластичный, обворожительный; то мужественный и серьезный, то звучавшій нѣжно и сладостно всякій разъ, какъ онъ просилъ что нибудь, и не поддаться которому было просто невозможно, тѣмъ болѣе, что все, говорившееся этимъ голосомъ, было такъ умѣстно, скромно, умно, убѣдительно... И наконецъ въ душѣ дяди Луки обитали доблесть, честность, правда, здравый смыслъ; стремленіе къ знанію и много инстинктивныхъ или эмпирическихъ свѣдѣній о разныхъ предметахъ, совмѣстно съ глубокимъ презрѣніемъ къ дуракамъ, къ какой бы общественной категоріи они ни принадлежали, и съ нѣкоторою долею ироніи и юмора, такъ что изъ-за послѣднихъ качествъ онъ въ глазахъ академика являлся какимъ то маленькимъ донъ Франциско де Квеведо.
Вотъ каковъ былъ дядя Лука снаружи и внутри.
VI.
И такъ сенья Фраскита страстно любила дядю Луку и считала себя счастливѣйшею женщиною въ мірѣ, видя, что и онъ боготворитъ ее. У четы этой, какъ намъ извѣстно, не было дѣтей, и они всецѣло отдались другъ другу, съ несказанною заботливостью ухаживали одинъ за другимъ и нѣжно баловали другъ друга; взаимная заботливость и нѣжность ихъ были чужды той сантиментальности и приторности, которыми отличаются почти всѣ бездѣтные браки. Напротивъ того, они обращались другъ съ другомъ просто, весело, шутливо и довѣрчиво, какъ дѣти, товарищи по играмъ и развлеченіямъ, никогда не высказывающіе своей любви и не отдающіе самимъ себѣ отчета въ собственныхъ своихъ чувствахъ.
Не можетъ быть, чтобы когда либо на землѣ жилъ мельникъ, за которымъ бы лучше ухаживали, съ которымъ бы лучше обращались, котораго угощали бы лучшими обѣдами и окружали бы большими удобствами, чѣмъ дядю Луку. Не можетъ быть, чтобы какая либо не только мельничиха, а сама королева во всемъ мірѣ была предметомъ такаго тонкаго вниманія, получала столько подарковъ и была засыпана такими любезностями, какъ сенья Фраскита. Точно также не можетъ быть, чтобы на какой либо другой мельницѣ возможно было найти столько необходимыхъ, полезныхъ, пріятныхъ, увеселительныхъ и даже ненужныхъ вещей, какъ на той, которая послужитъ мѣстомъ дѣйствія почти всему настоящему нашему разсказу.