Тѣнь эта до того рѣзко отдѣлялась на горизонтѣ, освѣщенномъ луною, очертанія ея выступали на немъ такъ отчетливо, что мельникъ, взглянувъ на нее, воскликнулъ:
-- Тоньюэло, да это Гардунья съ его треугольной шляпой и тонкими, какъ проволока, ногами!
Но спрошенный не успѣлъ еще отвѣтить, какъ уже тѣнь, безъ сомнѣнія желавшая избѣгнуть этой встрѣчи, бросилась въ сторону и принялась бѣжать поперегъ поля съ быстротой настоящей каменной куницы.
-- Я никого не вижу, отвѣтилъ тогда Тоньюэло съ величайшей естественностью.
-- И я тоже! возразилъ дядя Лука, понявъ, въ чемъ дѣло.
И подозрѣніе, мелькнувшее у него еще на мельницѣ, стало принимать теперь въ умѣ горбатаго ревнивца уже опредѣленную форму.
-- Теперешнее мое путешествіе -- разсуждалъ онъ про себя -- любовная стратагема коррежидора. Его объясненіе въ любви, слышанное мною сегодня вечеромъ съ верхушки виноградныхъ шпалеръ, показываетъ мнѣ, что старый волокита не въ силахъ болѣе ждать и терпѣть. Онъ несомнѣнно явится опять сегодня ночью на мельницу -- вотъ почему онъ прежде всего поспѣшилъ убрать меня съ своей дороги... Но не бѣда -- Фраскита вѣдь Фраскита и не откроетъ двери, хотя бы и подожгли ея домъ со всѣхъ четырехъ угловъ!.. Скажу болѣе того -- даже если бъ она открыла двери, даже еслибъ коррежидору путемъ обмана или хитрости удалось застигнуть въ расплохъ мою наварритянку, все же старому дураку прійдется вернуться домой не иначе, какъ съ носомъ. Фраскита вѣдь Фраскита!.. А все таки -- добавилъ онъ минуту спустя -- было бы недурно постараться вернуться домой сегодня ночью какъ можно раньше!
Въ это время дядя Лука и алгвазилъ прибыли въ село и направились къ дому сеньора алкада.
XVII.
Сеньоръ Хуанъ Лопецъ былъ и въ частной жизни и какъ алкадъ -- воплощеніемъ деспотизма, жестокости и тщеславія по отношенію къ подчиненнымъ; но тѣмъ не менѣе въ поздніе вечерніе часы, окончивъ дѣла по службѣ и по хозяйству и удѣливъ женѣ причитавшуюся ей порцію ежедневныхъ побоевъ, онъ снисходилъ выпивать кувшинъ-другой вина въ обществѣ секретаря и пономаря. Эта операція была уже болѣе чѣмъ на половину окончена въ ту ночь, когда мельникъ предсталъ передъ нимъ.