Дверь была отперта... А вѣдь уходя, онъ слышалъ, какъ жена заперла ее на ключъ и заложила засовомъ и крюкомъ.
И такъ несомнѣнно Фраскита открывала ее.
Но какъ? Когда? Зачѣмъ? Введенная ли въ обманъ, или уступая насилію? Или, быть можетъ, по доброй волѣ и охотѣ, предварительно сговорившись о томъ съ коррежидоромъ?
Что предстояло ему теперь увидѣть? Что узнать? Что ждало его въ собственномъ домѣ? Можетъ быть, сенья Фраскита спаслась бѣгствомъ? Или не похитили ли ее? Не умерла ли она? А вдругъ она въ объятіяхъ соперника?
-- Коррежидоръ былъ увѣренъ, что я не вернусь всю ночь... мрачно подумалъ про себя дядя Лука.-- Алкаду было навѣрно приказано засадить меня хоть въ тюрьму, если бъ я слишкомъ настаивалъ на желаніи тотчасъ вернуться домой... Знала ли обо всемъ этомъ Фраскита? Участвовала ли она въ заговорѣ? Или не сдѣлалась ли она сама жертвой обмана, насилія, низости?
Всѣ эти мысли успѣли разомъ хлынуть на несчастнаго, пока онъ проходилъ по мощеной площадкѣ передъ мельницей. И дверь дома, ведущая (какъ во всѣхъ сельскихъ жилищахъ) прямо въ кухню, тоже оказалась отпертой. Въ кухнѣ никого не было.
Тѣмъ не менѣе на плитѣ горѣлъ большой, яркій огонь... А вѣдь печь не топилась, когда онъ ушелъ, да и вообще никогда не разводили огня раньше декабря.
Наконецъ, на одномъ изъ крюковъ потолка висѣла зажженная кухонная лампа.
Что означало все это? И какъ согласовались подобные признаки бдѣнія и людскаго присутствія съ мертвенной тишиной, царившей въ домѣ?
Что случилось съ его женой?