Тогда и тогда только дядя Лука замѣтилъ одежду, разостланную на спинкахъ трехъ или четырехъ стульевъ, придвинутыхъ къ очагу.
Онъ устремилъ глаза на эту одежду, и у него вырвалось при этомъ бѣшеное рычаніе!
Несчастный думалъ, что онъ задохнется, и ухватился руками за горло. Въ тоже время, блѣдный, весь дрожа, съ готовыми выпрыгнуть изъ орбитъ глазами, онъ продолжалъ созерцать лежавшую передъ нимъ одежду, съ такимъ же ужасомъ, какой охватываетъ приговореннаго къ смерти при видѣ орудія его казни.
Онъ видѣлъ передъ собой ярко-красный плащъ, треугольную шляпу, кафтанъ и камзолъ цвѣта голубинаго крыла, черные шелковые штаны, бѣлые чулки, башмаки съ пряжкой, все, даже до палки, шпаги и перчатокъ гнуснаго коррежидора. Онъ видѣлъ предъ собой явное доказательство своего позора, потери чести, гибели своего счастія!
Страшное его ружье стояло въ углу на томъ же самомъ мѣстѣ, куда два часа тому назадъ поставила его вѣроломная жена.
Дядя Лука приблизился къ нему однимъ прыжкомъ, какъ тигръ, и схватилъ его. Онъ взвелъ курокъ и убѣдился, что ружье заряжено и кремень на мѣстѣ. Тогда онъ повернулся къ лѣстницѣ, ведущей къ комнатѣ, въ которой онъ столько лѣтъ подъ рядъ спалъ съ сеньей Фраскитой, и глубоко пробормоталъ:
-- Они тамъ!
Онъ сдѣлалъ шагъ по этому направленію; но остановился и оглянулся кругомъ, не подсматриваетъ ли кто за нимъ...
-- Никто,-- сказалъ онъ мысленно.-- Одинъ Богъ... И Онъ... допустилъ это!
Только что онъ собирался сдѣлать еще шагъ впередъ, какъ вдругъ блуждающій его взоръ подмѣтилъ какую-то бумагу на столѣ...