Наконецъ онъ подошелъ къ самой двери спальни.
Тамъ не было слышно ни малѣйшаго шума и шелеста.
-- А вдругъ тамъ нѣтъ никого! робко подсказала ему надежда.
Но въ тоже мгновеніе несчастный услщшалъ, что въ комнатѣ кашлянули.
Это былъ глухой, старческій кашель коррежидора.
Не было ни малѣйшей возможности сомнѣваться болѣе. Не оставалось и соломенки, за которую можно было бы ухватиться!
Мельникъ улыбнулся въ потемкахъ страшной, ужасающей улыбкой... Что такое весь огонь пытокъ въ сравненіи съ пламенемъ, сжигающимъ подчасъ человѣческую грудь?
Тѣмъ не менѣе дядя Лука -- таковъ уже былъ его нравъ, какъ мы упоминали о томъ въ другомъ мѣстѣ нашего разсказа -- сразу успокоился, услыхавъ кашель своего врага.
Очевидность была для него менѣе мучительна, чѣмъ сомнѣніе. Какъ онъ самъ объявилъ о томъ сеньѣ Фракитѣ, ему стоило только потерять единственную вѣру, поддерживавшую всю его душевную жизнь, для того, чтобы онъ немедленно превратился въ другаго, новаго человѣка.
Какъ въ венеціанскомъ маврѣ, съ которымъ мы уже его сравнивали, описывая его характеръ -- разочарованіе однимъ ударомъ убило и въ немъ всю любовь. Единственное различіе между ними состояло въ томъ, что дядя Лука былъ по природѣ менѣе трагиченъ, менѣе суровъ и болѣе эгоистиченъ, чѣмъ безумный Отелло, задушившій Дездемону.