Это было ружье, соскользнувшее съ его колѣнъ и напомнившее теперь о себѣ...
-- Нѣтъ! Говорю тебѣ, нѣтъ!-- прошепталъ дядя Лука, поднявъ ружье и держа его въ рукахъ.-- Ты не годишься мнѣ! Весь міръ сталъ бы жалѣть ихъ... а меня бы повѣсили!.. Дѣло касается коррежидора... а убить коррежидора -- въ Испаніи все еще вещь непростительная! Скажутъ, что я убилъ его изъ ревности, ни на чемъ не основанной, и послѣ того раздѣлъ его и положилъ въ свою постель... Скажутъ также, что и жену я убилъ по одному лишь подозрѣнію... А меня повѣсятъ, непремѣнно повѣсятъ! Къ тому же, всѣ бы надо мной смѣялись! Сказали бы, что несчастіе мое какъ нельзя болѣе естественно, такъ какъ я горбатъ, а Фраскита такъ хороша собой! Нѣтъ, я не сдѣлаю ничего такаго -- я желаю лишь одного: отомстить, но отомстивши торжествовать, презирать, смѣяться -- много смѣяться, смѣяться надъ всѣми... и такимъ образомъ не допустить, чтобы кто либо поднялъ на смѣхъ этотъ горбъ мой, который я покамѣстъ съумѣлъ сдѣлать достойнымъ зависти и который былъ бы столь смѣшонъ на висѣлицѣ!
Такъ разсуждалъ дядя Лука, быть можетъ, не отдавая себѣ точнаго отчета въ своихъ мысляхъ, и вслѣдствіе подобнаго разсужденія поставилъ ружье на мѣсто и принялся ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, сложивъ руки на спинѣ и низко опустивъ голову. Онъ какъ бы надѣялся отыскать свое мщеніе на полу, на землѣ, въ низменностяхъ жизни, въ какомъ нибудь шутовскомъ и площадномъ вымыслѣ, который бы сдѣлалъ коррежидора и Фраскиту общимъ посмѣшищемъ -- вмѣсто того, чтобы искать это мщеніе въ смерти, правосудіи, чести, эшафотѣ... какъ поступилъ бы на его мѣстѣ всякій другой, не столь упорно сопротивляющійся голосу природы, общества или собственныхъ чувствъ.
Въ такомъ-то настроеніи дядя Лука остановилъ глаза свои на одеждѣ коррежидора и тотчасъ же сталъ передъ ней какъ вкопанный. А затѣмъ лице его стало мало по малу подергиваться веселостью, радостью, торжествомъ неописаннымъ. И наконецъ онъ залился сдерживаемымъ беззвучнымъ хохотомъ, при чемъ всовывалъ себѣ кулаки въ ротъ, чтобы его не услышали наверху. Онъ трясся всѣмъ тѣломъ, какъ эпилептикъ, и былъ принужденъ броситься на стулъ въ ожиданіи конца судорожнаго припадка саркастической веселости. Это былъ настоящій смѣхъ Мефистофеля.
Наконецъ, нѣсколько успокоившись, онъ тотчасъ же началъ раздѣваться съ лихорадочной поспѣшностью и, разложивъ всѣ снятыя съ себя вещи на тѣхъ стульяхъ, на которыхъ до того лежала одежда коррежидора, надѣлъ на себя взамѣнъ того все, принадлежавшее этому послѣднему, начиная съ башмаковъ съ пряжками идо треугольной шляпы; потомъ опоясался его шпагой, закутался ярко-краснымъ плащомъ, взялъ въ руки палку и перчатки и, выйдя изъ мельницы, направился къ городу, при чемъ качался изъ стороны въ сторону, очень удачно подражая дону Эдженіо де-Цуньига, и повторялъ по временамъ фразу, въ которой сосредоточилась вся его мысль:
-- Сеньора коррежидорша вѣдь тоже недурна собой!
XXI.
Оставимъ теперь въ сторонѣ дядю Луку и разскажемъ случившееся на мельницѣ, начиная съ того времени какъ сенья Фраскита осталась одна, до той поры, когда мужъ ея вернулся домой и увидѣлъ здѣсь столь удивительныя вещи.
Около часу прошло съ того времени, какъ дядя Лука ушелъ съ Тоньюэло, когда опечаленная мельничиха, рѣшившая не ложиться спать до возвращенія мужа и занятая вязаніемъ чулокъ въ своей спальнѣ, расположенной на верху, услышала вдругъ жалостные крики, раздавшіеся невдалекѣ отъ дома, около самихъ шлюзовъ:
-- Помогите, я тону! Фраскита! звалъ мужской голосъ съ выраженіемъ отчаянья.