Статья первая.
Въ длинномъ ряду испытаній, чрезъ которыя проходитъ новое европейское общество, стараясь найдти болѣе-удовлетворительныя для себя условія политической жизни, нельзя не замѣтить одного явленія, яркобросающагося въ глаза для каждаго сколько-нибудь внимательнаго наблюдателя, Какое-то право на почетную роль политическихъ вождей европейскихъ народовъ присвоили себѣ два первенствующія на Западѣ государства, различнымъ образомъ сложившіяся, различными путями идущія въ своемъ развитіи. Въ этой почетной ролѣ вотъ уже цѣлое столѣтіе Англія и Франція какъ-будто стараются поочередно смѣнять другъ друга, поочередно приковываютъ къ своему государственному быту общее вниманіе и сочувствіе, и, соотвѣтственно этому, каждый разъ получали особое направленіе стремленія и дѣятельности другихъ народовъ. Постоянно между собою соперничая въ томъ, чей политическій авторитетъ въ народномъ сознаніи въ данный моментъ превозможетъ, каждая изъ нихъ уже успѣла достаточно заявить, какого рода ихъ вліянія и какими послѣдствіями для политическаго быта европейскихъ народовъ каждое изъ нихъ должно сопровождаться. Съ другой стороны, достаточно испытавъ на себѣ эти разнородныя вліянія, европейскіе народы, какъ кажется, уже успѣли придти къ достаточно-ясному сознанію, въ какихъ сферахъ они могутъ быть благодѣтельными и плодотворными.
Но ежели ничего не дается даромъ, ежели тяжелымъ опытомъ суждено въ наше время пріобрѣтать политическую мудрость, то и тѣ отношенія, въ какія становились къ своимъ политическимъ вождямъ европейскіе народы, прошли множество различныхъ фазисовъ, прежде нежели съ достаточною ясностью начали опредѣляться сфера и способъ ихъ вліянія.
Изъ двухъ авторитетовъ авторитетъ Англіи болѣе-прочный и постоянный; онъ идетъ почти-непрерывно съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ знаменитый публицистъ XVIII вѣка, Монтескьё, впервые познакомилъ континентъ съ англійскимъ парламентскимъ устройствомъ. Только по временамъ это вліяніе какъ-будто ослабѣвало, какъ-будто забывалось, терялось изъ виду, когда болѣе-близкая, болѣе-шумная и блестящая государственная жизнь Франціи какимъ-нибудь слишкомъ-порывистымъ своимъ движеніемъ приковывала къ себѣ сочувственное вниманіе Европы. Авторитетъ Франціи, болѣе-видный въ подобныя мгновенія, дѣйствовать какъ-то урывками: онъ приходилъ внезапно, неожиданно, возбуждалъ на время слишкомъ-сильныя надежды для того, чтобъ потомъ разрѣшиться въ тяжелый обманъ и томительное разочарованіе. Вліяніе Франціи въ общемъ своемъ результатѣ принесло для Европы больше вреда, нежели пользы; даже та доля пользы, которая заключается въ этомъ вліяніи, не принадлежитъ собственно Франціи: она дѣйствовала здѣсь только какъ посредствующій органъ, первая на континентѣ начавши пріурочивать къ своему государственному быту англійскія учрежденія, возбуждавшія общую симпатію.
Когда впервые предъ континентомъ раскрылось величественное зданіе англійскаго государственнаго устройства, слишкомъ-пылкое и дѣтское увлечете готово было разрѣшиться въ общее вѣрованіе, что всѣ эти упрежденія въ томъ видѣ, въ какомъ они возникли и развились на своей родной почвѣ, не должны составлять достоянія одного слишкомъ-счастливаго народа; что они съ удобствомъ могутъ быть перенесены на какую угодно почву. Начались опыты этой пересадки, этого заимствованія; но рѣдкій опытъ привелъ къ желаемымъ результатамъ. Континентъ видѣлъ много парламентовъ, но ни одинъ изъ нихъ не получилъ и десятой доли того значенія, которымъ пользуется англійскій парламентъ. Саше прочные континентальные парламенты стоятъ на степени тѣхъ учрежденій, которыя терпятся только до-тѣхъ-поръ, пока какая-нибудь новая буря не снесетъ ихъ съ лица земли. Континентъ видѣлъ много законодательныхъ актовъ, признававшихъ свободу печати; по съ гордымъ пренебреженіемъ на эту свободу печати смотритъ англичанинъ. И онъ нравъ, потому-что дѣло не въ законѣ, какъ въ мертвой буквѣ, которую всегда можно зачеркнуть, а въ той живой силѣ, которая произвела и которая поддерживаетъ законъ. На континентѣ признана независимость судебной власти; но рядомъ съ нею поставлено административное вліяніе, которое во всякое мгновеніе можетъ подчинить приговоръ этой власти своему произволу, можетъ обойдти судебную власть.
Было, очень-давно было время, когда важныя реформы въ быту государственномъ могли совершаться съ удивительною легкостью. При первомъ появленія тревожныхъ признаковъ народъ выписывалъ изъ-за моря какого-нибудь знаменитаго мудреца, ввѣрялъ ему свою участь; мудрецъ писалъ мудрые законы, которые успокоивали волненіе, прекращали тревогу, водворяли общее довѣріе и полное благополучіе. Народъ съ благодарностью провожалъ заѣзжаго мудреца на его родину, ставилъ въ его намять алтари, возносилъ его въ число своихъ боговъ, и затѣмъ блаженствовалъ въ-теченіе нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ, до-тѣхъ-поръ, пока съ новыми волненіями не обнаруживалась потребность въ новомъ подобномъ мудрецѣ.
Новое время можетъ справедливо позавидовать той простотѣ отношеній, которая нѣкогда позволяла такъ удобно выпутываться изъ общественныхъ затрудненій. Въ замѣну несуществующихъ нынѣ заѣзжихъ мудрецовъ народы думали съ пользой для себя употребить процесъ заимствованія иноземныхъ учрежденій. Опыты не удались, по-крайней-мѣрѣ не удались въ томъ видѣ, въ томъ размѣрѣ, въ какомъ были задуманы. Что же сказать на это? Обвинять ли поколѣнія, только-что сошедшія со сцены, въ ребяческой подражательности, въ отсутствіи умѣнья работать своимъ собственнымъ умомъ, даже въ недостаткѣ умѣнья надлежащемъ образомъ усвоить чужое? Обвинять ли и наше время, ежели, послѣ столькихъ неудачныхъ опытовъ, оно все еще невполнѣ разсталось съ младенческимъ вѣрованіемъ въ возможность переноса учрежденій съ одной почвы на другую? Это увлеченіе тѣмъ, чего нѣтъ у насъ, но что такъ прекрасно у другихъ, что было бы намъ желательно усвоить,-- это увлеченіе слишкомъ-близко, слишкомъ-свойственно природѣ человѣка, чтобъ дѣлать изъ него тяжелый обвинительный пунктъ. Уваженіе къ учрежденіямъ другихъ народовъ, далѣе насъ зашедшихъ въ своемъ развитіи, желаніе подѣлиться съ ними благами цивилизаціи столь же естественно, какъ естественно каждому человѣческому стремленію искать около себя существенной, матеріальной опоры. Лишь только мысль человѣка заходить впередъ той дѣйствительности, въ которой онъ поставленъ, такъ она прежде всего ищетъ для себя такой вещественной почвы, къ которой можно было бы привязать свои стремленія, на которую можно было бы опереться, какъ на нѣчто дѣйствительно-существующее и потому возможное. Таково свойство человѣческой природы, что какъ бы ш были смѣлы и свободны полеты Фантазіи, въ ея самыхъ благородныхъ и возвышенныхъ, равно какъ и въ самыхъ чудовищныхъ созданіяхъ невольно скажется вещественная, дѣйствительная подстилка, и отъ дѣйствительной почвы не можетъ вполнѣ отрѣшиться самая отважная мечта, какъ бы далеко не занеслась она въ сферу заоблачныхъ міровъ. Что же удивительнаго, ежели въ эпоху сильно-возбужденныхъ политическихъ стремленій, въ эпоху перехода отъ старыхъ, обветшавшихъ началъ и учрежденій къ новымъ, еще не выяснившимся, неуспѣвшимъ опредѣлиться, возникло и сильно развилось общее сочувствіе къ тѣмъ убѣжденіямъ, которыя составляютъ славу и гордость единственнаго свободнаго въ Европѣ народа? Что удивительнаго, ежели на первыхъ порахъ въ своей многотрудной работѣ континентъ обратился къ англійской дѣйствительности, какъ къ вещественной, видимой и осязаемой опорѣ, ежели въ этой дѣйствительности онъ слишкомъ-усердно искалъ себѣ образцовъ для подражанія?
Не безъ пользы осталась для континента эта эпоха неудачныхъ подражаній, слишкомъ-рабскихъ копій. Въ томительной и безуспѣшной работѣ мало-по-малу созрѣвала политическая мысль европейскихъ народовъ; и ежели тщательно опредѣлить, какую долю въ этомъ ея ростѣ, въ этомъ развитіи имѣли разнородныя вліянія, то въ результатѣ мы придемъ къ тому убѣжденію, что многое и очень-многое должно приписать тѣмъ идеямъ и тѣмъ началамъ, которыя для континентальныхъ народовъ болѣе-и-болѣе уяснялись, по мѣрѣ ихъ знакомства съ англійскими государственными учрежденіями. Ихъ вліяніе, мало-по-малу перешедши изъ сферы простаго заимствованія однѣхъ внѣшнихъ формъ въ сферу политическихъ понятій и убѣжденій, наконецъ въ послѣднее время получило то значеніе и ту силу, которыя отнять у него нѣтъ никакой возможности и которыя неизбѣжно поведутъ къ самымъ плодотворнымъ результатамъ. Подъ вліяніемъ болѣе-близкаго знакомства съ духомъ и сущностью англійскихъ учрежденій совершается, главнымъ образомъ, политическое воспитаніе континентальныхъ народовъ, политическое развитіе континентальныхъ обществъ.
Неудачные опыты простаго переноса учрежденій могли достаточно убѣдить, что дѣло государственныхъ реформъ совершается въ настоящее время не такъ легко, какъ въ первомъ порывѣ увлеченія можно было думать. Каждое государственное учрежденіе должно имѣть подъ собою почву, должно непосредственною, живою связью скрѣпляться съ цѣлымъ организмомъ народной жизни. Крѣпки и прочны только тѣ учрежденія, для которыхъ существуютъ необходимыя общественныя условія, которыя поддерживаются сочувствіемъ, интересами и силами общества. Этой крѣпости, этой прочности недостаетъ у заимствованныхъ, у пришедшихъ извнѣ учрежденій, ибо у нихъ нѣтъ собственно почвы; ихъ корни не будутъ питаться соками народной жизни. Произвольно-внесенныя, они такъ же произвольно могутъ и быть уничтожены, и съ ихъ паденіемъ въ общественной жизни не окажется замѣтной пустоты: общество, потерявъ ихъ, не будетъ томиться тяжелымъ чувствомъ утраты; въ виду предстоящей опасности потерять ихъ общество не встанетъ, какъ одинъ человѣкъ, на защиту тѣхъ учрежденій, которыя не изъ него вылились, которыя не составляютъ, но его убѣжденію, существенной, необходимой принадлежности, безъ которыхъ оно, поэтому, такъ же легко можетъ просуществовать, какъ существовало прежде. Французы имѣли парламентъ, съ которымъ не знали, что дѣлать; имѣли публичную трибуну, которую превратили въ арену пустыхъ словопреній; имѣли свободу печати, которою не умѣли воспользоваться, какъ слѣдуетъ. Теперь, вотъ десять лѣтъ уже, во Франціи нѣтъ ни парламента, ни публичной трибуны, ни свободной печати, и большинство французовъ съ удобствомъ обходится безъ этихъ ненужныхъ для нихъ принадлежностей. Вынесетъ ли какую-нибудь самую ничтожную поруху въ своихъ учрежденіяхъ англійское общество?
Не отъ благодѣтельныхъ мудрецовъ, изъ своей творческой мысли съ-разу создающихъ дивныя организаціи государственнаго и общественнаго быта, не отъ переноса иноземныхъ учрежденій на неприготовленную для нихъ почву ожидаетъ девятнадцатый вѣкъ исцѣленія отъ своихъ тяжелыхъ недуговъ. Для новыхъ европейскихъ народовъ въ настоящее время дѣло государственнаго строенія, государственныхъ преобразованій есть прежде всего дѣло внутренней общественной работы. Общество само изъ себя, изъ своихъ потребностей и условій, создаетъ для себя соотвѣтствующія государственныя формы и учрежденія. Ежели въ обществѣ возникаютъ тревожные признаки, это значитъ, что его учрежденія становятся неудовлетворительными, что оно уходитъ впередъ, его условія измѣняются и, соотвѣтственно этимъ измѣнившимся условіямъ, должна совершиться перемѣна и въ государственномъ быту. Всякое общество ростетъ, развивается изъ собственныхъ своихъ внутреннихъ силъ; самобытно развиваются его потребности, самобытно складываются его условія и, соотвѣтственно тѣмъ и другимъ, возникаютъ новые интересы, новыя стремленія. Какъ средства для удовлетворенія этимъ интересамъ, для содѣйствія ихъ правильному развитію, должны измѣнить свой характеръ и существующія учрежденія. Дѣло въ томъ только, что эти двѣ перемѣны не всегда идутъ въ-уровень между собою; этотъ уровень, далѣе, не всегда возможенъ, потому-что прогрессивное движеніе общества совершается довольно-медленно, не обхватываетъ съ-разу всѣхъ общественныхъ слоевъ, не выливается одновременно въ опредѣленную, цѣлостную массу понятій и стремленій. Въ настоящую эпоху континентальная Европа все еще переживаетъ трудный процесъ выработыванія новыхъ общественныхъ условіи; до-тѣхъ-поръ, пока этотъ процесъ не будетъ конченъ, все еще будетъ существовать разрывъ между двумя главными сферами народной жизни.