Такова обаятельная сила философскаго мышленія, что она постоянно господствовала и до сихъ поръ господствуетъ въ области наукъ политическихъ. Историческое направленіе или шло стороною, какъ боковое, второстепенное направленіе, или вносило только свои вклада въ философскія построенія государственныхъ теоріи для доказательства теоретическихъ положеній. Замѣчательный примѣръ въ этомъ родѣ представляетъ книга объ общемъ государственномъ правѣ гейдельбергскаго профессора Блунчли, книга, считающаяся въ настоящее время лучшимъ руководствомъ къ изученію этого предмета. Изъ исторіи Блунчли беретъ что ему нужно для доказательства и разъяснена положеній, вытекающихъ изъ его доктринъ; самая система со всѣми, своими развѣтвленіями выводится изъ общихъ абстрактныхъ началъ, До чего эти начала шатки, можно видѣть, напримѣръ, изъ того, что, когда профессору понадобилось опредѣлить различіе между областью государственнаго нрава и областью политики, то онъ совершенно успокоился, нашедши двѣ абстрактныя схемы -- покой и движеніе -- и убѣдившись, что политика относится къ праву, какъ движеніе къ покою, философскія системы и философскіе пріемы мышленія вторгаются такимъ образомъ въ область научнаго изслѣдованія государственной жизни и господствуютъ тамъ почти абсолютно. Поэтому почти все, что можно сказать о несостоятельности нынѣшнихъ философскихъ системъ, относится вполнѣ и къ наукамъ государственнымъ, и и ихъ теоретическими, построеніямъ, съ тою только разницею, что эта несостоятельность, что эти недостатки здѣсь гораздо очевиднѣе, ибо здѣсь абстрактныя положенія сталкиваются безпрестанно лицомъ и лицу съ конкретными явленіями жизни, и безпрестанно раскрывается, какъ мало они соотвѣтствуютъ этимъ конкретамъ, какъ не помогаютъ ихъ пониманію. Такъ какъ политическія науки были отраженіемъ того движенія, которое происходило въ философіи, то каждая философская система имѣла въ свою очередь вліяніе на нихъ Нельзя указать ни на одного знаменитаго философа, творца особенной системы, котораго бы вліяніе не сказывалось въ построеніи системы права и государства. Это сказывалось прежде всего на понятіи о самомъ предметѣ, на тѣхъ цѣляхъ, которыя преслѣдовались при его изученіи, и на построеніи, которое давали наукѣ. Какъ на любопытный фактъ можно указать на то явленіе, что до сихъ поръ всѣ нѣмецкіе ученые, за немногими рѣдкими исключеніями, понятіе о правѣ и государствѣ составляли не изъ изслѣдованія и анализа самого предмета, а приносили его извнѣ, брали изъ какой нибудь философской системы, или добывали путемъ абстрактнаго мышленія. Этимъ объясняется общій имъ всѣмъ обычай заниматься прежде всего и болѣе всего установленіемъ, логическимъ опредѣленіемъ понятія; при томъ систематическомъ построеніи, которое они обыкновенно даютъ наукѣ, это -- дѣйствительно первый, самый важный и самый трудный пунктъ. Лишь только онъ опредѣленъ, такъ все остальное уже представляетъ простое истеченіе, развѣтвленіе понятія. Вотъ отчего далѣе такъ трудно встрѣтить двухъ писателей, которые давали бы одно и то же опредѣленіе понятію о правѣ или понятію о государствѣ.
Развившись такимъ образомъ изъ философскихъ системъ, получивши оттуда свои основы, теоріи государства и государственнаго нрава усвоили себѣ тотъ способъ отношенія къ жизни, который естественнымъ образомъ утверждался за философскими воззрѣніями. Все это была философія чистой мысли, стремленій человѣческаго сознанія познать самое себя и объяснить изъ себя все существующее. Философія относилась къ жизни съ презрѣніемъ; жизнь была достойна только выслушивать ея повелѣнія и подчиняться ея требованіямъ. Это перешло въ государственныя теоріи. Положеніе, выводное теоретическое положеніе, признаваемое ими за истину, является въ формѣ безусловной необходимости: "такъ должно быть". Въ настоящее время намъ смѣшны тѣ философы XVIII вѣка, которые, являясь въ совершенно неизвѣстную имъ страну, собирались перестраивать все ея законодательство и всѣ ея учрежденія но своему идеалу. Но посмотрите въ послѣднюю нѣмецкую книгу о политикѣ, вышедшую въ концѣ прошлаго года: "Grundzüge der Politik" извѣстнаго ученаго Георга Вайца -- вы тамъ найдете безчисленное множество политическихъ истинъ въ видѣ безусловно необходимыхъ предписаніи; вы тамъ найдете цѣлую конституцію для какого-то идеальнаго, воображаемаго государства. Вотъ для примѣра нѣкоторыя изъ такихъ предписаній: "государство не должно принимать на себя заботу о пищѣ, одеждѣ, образѣ жизни людей"; какъ исключенія приведены только законы о роскоши. "Государство не должно принимать на себя заботу объ увеличеніи населенія"; "государство не должно принимать на себя заботу о необходимомъ пропитаніи народа"; но тутъ же далѣе говорится о бѣдныхъ, что государство одно имѣетъ право измѣрять, какъ далеко могутъ простираться его заботы о нихъ.
Въ основѣ всей системы стоитъ принципъ: "государство есть организмъ, самъ для себя существующій; оно -- само себѣ цѣль";-- принципъ менѣе пріятный г. Чичерину, какъ мы увидимъ вскорѣ.
Это притязаніе государственныхъ теорій -- предписывать безусловно необходимыя правила для жизни -- пришлось какъ нельзя кстати для различныхъ политическихъ тенденцій прошлаго и нашего времени. Каждое политическое направленіе, каждая политическая партія старались забрать въ свои руки то средство вліянія, которое представляли государственныя науки. Соотвѣтственно политическимъ тенденціямъ возникали и разработывались философскія системы; соотвѣтственно ц╝ возникали и разработывались государственныя теоріи. Отсюда -- у каждой политической партіи есть своя фаланга ученыхъ мыслителей своя баттарея государственныхъ системъ и теорій. Всѣ оттѣнки либерализма, начиная съ крайней демократіи и оканчивая собраніями чиновъ, всѣ оттѣнки консерватизма, начиная съ феодальныхъ собраній чиновъ и оканчивая теократіей, имѣли своихъ болѣе-или менѣе искусныхъ и ловкихъ" представителей въ области наукъ государственныхъ, И у каждаго изъ нихъ -- одни и тѣ же достоинства, одни и тѣ же недостатки; у каждой теоріи мало стремленія поднять жизнь, изтолковать ее; зато у каждой очень много стремленія навязывать жизни свои безусловно необходимыя положенія. Въ каждой, для доказательства абстрактныхъ истинъ, безусловно необходимыхъ положеній, потрачено много діалектическаго искуства; но каждая въ результатѣ разрѣшается въ длинную цѣпь схоластическихъ положеній и аргументацій. Какъ на любопытный образчикъ, до чего можетъ дойти мысль, привыкшая вращаться въ этомъ кругу діалектическихъ и схоластическихъ аргументацій, можемъ указать вотъ на какое явленіе. Въ прошломъ году одному весьма почтенному нѣмецкому ученому вздумалось доказывать преимущество федерализма надъ всѣми остальными политическими принципами. Для этого онъ написалъ книгу, въ которой каждый найдетъ много умнаго, много поучительнаго. Но какъ бы вы думали, чѣмъ онъ доказываетъ преимущество федерализма? Но его мнѣнію, неоспоримымъ доказательствомъ того, что федерализмъ выше всѣхъ другихъ политическихъ принциповъ и что передъ нимъ широкая будущность служитъ то обстоятельство, что у федерализма -- двѣ противоположности, два гегензаца -- партикулярны съ одной стороны и цивилизація -- съ другой, между тѣмъ какъ у другихъ принциповъ -- у демократіи, у либерализма, у консерватизма, у абсолютизма -- только но одному гегензацу. Убѣдившись въ этомъ, нѣмецъ въ восторгѣ и заранѣе уже торжествуетъ побѣду федерализма. Его имя весьма извѣстно въ Германіи и пользуется уваженіемъ. Для насъ это -- неболѣе какъ курьёзъ; для нѣмецкихъ ученыхъ теоретики, это -- ученое мнѣніе, основательно подтвержденное; они или примутъ его, или отвергнутъ, смотря по требованіямъ своей теоріи. Намъ интересно знать, какъ отнесся бы къ нему г. Чичеринъ. Можетъ быть, онъ отнесется къ нему, какъ къ безумству нѣмца-схоластика. Совѣтуемъ ему быть осторожнѣе въ приговорѣ, потому что собственная его книга полна подобными вещами.
Да, съ какой стороны ни подойдешь къ нѣмецкой государственной наукѣ, все чувствуется, что въ ней что-то неладно. Англичане не строятъ государственныхъ теорій, не выдумываютъ научныхъ системъ, не отправляются за облака искать тамъ абстрактныхъ положеній: они изучаютъ свою собственную жизнь, ея явленія, ея учрежденія, дѣйствіе этихъ учрежденій; они наблюдаютъ природу человѣка съ его желаніями, съ его интересами и рядомъ наблюденій, рядомъ выводовъ отъ явленій къ ихъ законамъ достигаютъ открытія такихъ политическихъ системъ, которыя сразу освѣщаютъ яркимъ свѣтомъ цѣлую область человѣческихъ стремленій, цѣлую категорію разумныхъ явленій. Зато они и обладаютъ такимъ политическимъ смысломъ и пользуются такою привиллегіею но части пониманія политической жизни. Нѣмецкая наука стоитъ далеко отъ жизни; давая только абстрактныя положенія, полагая въ ихъ аргументаціи свою главную силу, она даетъ весьма мало для пониманія жизни. Вотъ отчего, несмотря на всѣ притязанія науки, нѣмецкая жизнь въ своемъ движеніи такъ мало слушается ея предписаній. Вотъ отчего такъ пусты, такъ безсодержательны, такъ неприложимы къ жизни тѣ абстрактныя системы, которыя предлагаются нѣмецкою наукою. Вотъ отчего такъ мало между ними такихъ истинъ, которыя дѣйствительно были бы пригодны для жизни, которыя объясняли бы въ ней что нибудь. Вотъ отчего, наконецъ, среди этихъ системъ, предлагаемыхъ нѣмецкою наукою, господствуетъ удивительный хаосъ, и трудно найти между ними одну истину, которой не противорѣчилъ бы десятокъ другихъ истинъ, столь же ловко аргументированныхъ, столь же доказательныхъ.
Но, можетъ быть, мы увлеклись; можетъ быть, мы находимся подъ вліяніемъ какихъ нибудь непріятныхъ впечатлѣній и слишкомъ дурно расположены противъ нѣмцевъ и ихъ науки. Мы, кромѣ того, не имѣемъ такой дозы самоувѣренности, какою обладаютъ писатели въ родѣ г. Чичерина, и никогда не думаемъ, чтобы читатели были обязаны вѣрить намъ такъ прямо на слово. Читатели ни мало не обязываются вѣрить тому, что мы сказали выше о нѣмецкой наукѣ. Но вотъ что замѣчательно. Съ этимъ мнѣніемъ согласны всѣ сколько нибудь здоровые умы, наблюдавшіе надъ состояніемъ нѣмецкой науки, съ этимъ мнѣніемъ согласны даже очень многіе изъ нѣмцевъ; они сами, какъ, напримѣръ, Фолльграфъ, понимаютъ необходимость выбраться на какую ни будь другую дорогу, стараются это сдѣлать и дѣлаютъ болѣе или менѣе успѣшно, болѣе или менѣе неуспѣшно; схоластика и метафизика вредятъ въ этомъ дѣлѣ наиболѣе сильнымъ умамъ между нѣмцами. Наконецъ -- и это для насъ всего пріятнѣе -- патріархъ между учеными нѣмцами, занимающимися разработкою государственныхъ наукъ, знаменитый Робертъ Моль, произноситъ сужденіе о нѣмецкой наукѣ, которое легло въ основу нашего сужденія, Нарисовавъ поразительную картину несовершенствъ и недостатковъ, которыми изобилуетъ нынѣшняя наука, онъ приходить вотъ къ какому заключенію: "Нечего поэтому удивляться, что въ государственныхъ теоріяхъ можно встрѣтить такъ много противорѣчій, такъ много положеній, невыдерживающихъ критики, сомнительныхъ истинъ, ничѣмъ недоказанныхъ. Рядомъ съ обыкновенными несовершенствами ума и характера, которыя налагаютъ свою печать на всякое человѣческое знаніе, здѣсь являются дѣйствующими еще особенныя причины, которыя трудно преодолѣть. Даже умъ, который значительно выше обыкновеннаго уровня, можетъ быть здѣсь введенъ въ заблужденіе, и самая здоровая мысль можетъ дойти до ложныхъ заключеній."
Вотъ каковъ идеалъ г. Чичерина но отзыву ученаго, который между нѣмецкими занимаетъ наиболѣе видное мѣсто. "Даже необыкновенный умъ можетъ заблуждаться въ этой наукѣ; даже здоровая mhc.ii можетъ говорить вздоры." Что же будетъ, если этимъ идеаломъ наполнится голова, которую Робертъ Моль почему нибудь не причисляетъ къ категоріи совершенно здоровыхъ? И можно ли человѣку здоровому послѣ замѣчательныхъ словъ Роберта Моля говорить ой этомъ идеалѣ, какъ о какой-то сокровищницѣ высшей мудрости к великихъ истинъ? Можно ли человѣку, изучившему свою науку и слѣдовательно знающему, въ какомъ состояніи она находится, можно я ему говорить съ полною искренностью убѣжденія, что эта наука даетъ отвѣты рѣшительно на всѣ вопросы жизни? Робертъ Моль, безъ сомнѣнія, не сдѣлалъ бы этого; не сдѣлалъ бы этого ни одинъ изъ добросовѣстныхъ нѣмцевъ. У нихъ недостало бы такой смѣлости.
Изъ той схоластической путаницы, въ какой находятся теперь государственныя науки у нѣмцевъ, имъ возможенъ только одинъ выходъ: въ той мѣрѣ, на сколько это удобно, они должны усвоить сей методъ изслѣдованія, господствующій въ естественныхъ наукахъ. Всѣми безмѣрными успѣхами эти послѣднія науки обязаны своему строгому методу; оттого ихъ уже и можно назвать наукою въ строгомъ смыслѣ, между тѣмъ какъ идеалъ г. Чичерина есть не что иное, какъ случайный рядъ "положеній, невыдерживающихъ критики, ничѣмъ недоказанныхъ, сомнительныхъ истинъ". Оттого естественныя науки находятся уже въ обладаніи весьма важными и вполнѣ доказанными истинами. Тамъ изучаютъ и наблюдаютъ факты, изслѣдуютъ ихъ причины, занимаются очень усердно накопленіями научныхъ фактовъ; затѣмъ, когда накопится ихъ достаточно, начинается процессъ съ цѣлью -- въ родѣ однородныхъ фактовъ опредѣлить причины, произведшія ихъ. Такимъ процессомъ достигается пониманіе законовъ, отъ дѣйствія которыхъ произошли эти факты, возникли явленія. Открытый законъ считается истиной только въ томъ случаѣ, если цѣлый рядъ фактовъ, въ которыхъ онъ долженъ дѣйствовать, объясняется изъ него самымъ полнымъ и естественнымъ образомъ. Лишь только же что нибудь -- нетакъ, то и законъ -- не въ законъ: онъ, значитъ, не годится, и наука никакъ не приметъ его, какъ законъ. Позволимъ себѣ спросить г. Чичерина, есть ли хоть одинъ подобный законъ въ его идеалѣ? Благоразумные нѣмцы въ родѣ Роберта Моля убѣждены, что ихъ очень мало; они пришли теперь къ сознанію, что надобно всю свою науку перестраивать, что надобно начинать съизнова ученіе государственной жизни; они понимаютъ, что теперь для науки очень дороги факты, что лучшее, что теперь можетъ дѣлать ученый, это -- стараться понимать факты, изучать ихъ причины, условія, при которыхъ они возникли; они понимаютъ, что при настоящемъ состояніи науки было бы дѣломъ высшаго безразсудства предлагать, какъ истину, положеніе, добытое путемъ абстрактнаго мышленія -- положеніе, которому на всякомъ шагу являются противорѣчія въ жизни. Робертъ Моль предохраняетъ отъ этого всѣхъ, кто читаетъ его книжки. Но до предостереженій Моля г. Чичерину нѣтъ никакого дѣла. Мы будемъ имѣть возможность удостовѣриться, на сколько онъ понимаетъ необходимость изучать факты и изслѣдывать ихъ причины. У него для каждаго факта уже готовое сужденіе; оно берется имъ изъ перваго ящика, наполненнаго научными истинами.
Какъ противодѣйствіе абстрактнымъ государственнымъ теоріямъ въ недавнее время возникла у нѣмцевъ мысль о необходимости особенной науки, имѣющей своимъпредметомъ изученіе общества. Научныхъ попытокъ въ этомъ родѣ сдѣлано еще мало; книга Штейна, котораго, повидимому, очень уважаетъ г. Чичеринъ, весьма неудачна: вмѣсто изученія предмета она представляетъ схоластическую систему. Но самая мысль объ общественной наукѣ растетъ болѣе и болѣе. Дѣйствительно ли выростетъ изъ этого стремленія новая наука -- сказать трудно. Вѣрнѣе всего, что съ дальнѣйшимъ разъясненіемъ ея идеи разъ яснится только, окрѣпнетъ самый методъ для изслѣдованія фактовъ общественной жизни, и весь многосложный матеріалъ, добытый съ помощію этого метода, войдетъ какъ живая, свѣжая струя въ науку о государствѣ и разрушитъ въ ней ея схоластическія положенія и схоластическій методъ для добыванія ея истинъ. Г. Чичеринъ знакомя съ этимъ движеніемъ; онъ признаетъ науку, объ обществѣ; но мы увидимъ, зачѣмъ она нужна ему.
Въ какомъ же отношеніи стоитъ г. Чичеринъ къ нѣмецкой наукѣ? Готовъ ли онъ сознаться вмѣстѣ съ послѣдними ея представителями, вмѣстѣ съ Робертомъ Молемъ напримѣръ, что эта наука представляетъ сомнительныя истины, положенія, невыдерживающія критики? Думаетъ ли онъ, что нельзя въ этой наукѣ идти дальше но старой дорогѣ, что надобно прокладывать новые пути? Принялъ ли онъ и воображеніе мнѣнія, существующія объ этомъ послѣднемъ предметѣ, и какъ онъ къ нимъ относится? Какого, наконецъ, направленія въ наукѣ онъ держится, какую изъ многочисленныхъ теорій предпочитаетъ?