На эти вопросы отвѣчать очень трудно. На сколько мы можемъ судить, у г. Чичерина есть обрывки всѣхъ теорій, порванныя дни всевозможныхъ направленій, и нѣтъ лично цѣльнаго, ясно сознаннаго, нѣтъ ничего передуманнаго. Его идеалъ, тотъ идеалъ науки, который онъ носитъ въ себѣ, намъ представляется какимъ-то уродливымъ шкапомъ, состоящимъ изъ безчисленнаго множества разной величины ящиковъ; въ эти ящики, на которыхъ наклеены ярлыки; съ обозначеніемъ различныхъ теорій, сложено извѣстное количество абсолютныхъ системъ, безспорныхъ положеній -- безспорныхъ и абсолютныхъ для своей теоріи. Когда г. Чичерину нужно судить о чемъ нибудь, онъ выдвинетъ наудачу ящикъ, выдвинетъ ихъ заразъ нѣсколько и берегъ оттуда свои истины, не замѣчая, идутъ ли онѣ къ дѣлу, не замѣчая, что онѣ прямо противорѣчатъ одна другой. въ такомъ выниманіи и перекладываніи истинъ состоитъ мыслительный процессъ г. Чичерина; умѣнье владѣть литературнымъ языкомъ помогаетъ ему скрывать отъ невнимательнаго читателя эти механическіе, эти странные пріемы.
Удивительное, въ самомъ дѣлѣ, впечатлѣніе производитъ внимательное чтеніе книги г. Чичерина. Вы раскрываете книгу на извѣстной страницѣ, читаете фразу, другую; кажется, ясно для васъ, что хочетъ сказать авторъ. Ошиблись. Онъ вовсе не то хочетъ сказать, что вы думаете. Это -- фразы, это -- положенія, взятыя изъ одного ящика; сейчасъ, вслѣдъ за ними пойдутъ изъ другаго. Тамъ все войдетъ совсѣмъ другое, совсѣмъ не то, что, кажется, слѣдовало бы думать на основаніи строкъ, прочтенныхъ выше. Идите дальше -- явится третій ящикъ, и изъ него -- нѣсколько фразъ, нѣсколько мыслей, нѣсколько истинъ, прямо противорѣчащихъ всему тому, что было сказано прежде. Вы растерялись, вы готовы принять все это за особенную ширину міросозерцанія автора. Напрасно; это -- неболѣе, какъ выкладываніе различнаго рода истинъ изъ тѣхъ ящиковъ, съ помощью которыхъ разсуждаетъ г. Чичеринъ. Вы можете удостовѣриться въ этомъ каждый разъ, когда г. Чичерину приходится высказать свое собственное сужденіе; потрудитесь опредѣлить связь его съ тѣми истинами, которыя онъ выкладывалъ передъ вами, и вы убѣдитесь, что нѣтъ никакой связи, что истины -- сами по себѣ, а сужденіе его -- само по себѣ.
Въ этомъ отношеніи весьма любопытный матеріалъ для изслѣдованія представляетъ вступительная лекція г. Чичерина. Здѣсь, въ небольшомъ объемѣ профессоръ раскрываетъ всю свою механику. Эта лекція вызвала въ свое время много толковъ: явились поклонники г. Чичерина, явились противники его; за эту лекцію многіе нападали на него очень яростно, безъ сомнѣнія, предполагая, что г. Чичерина можно требовать къ отвѣту за выкладываемыя имъ истины. Защитники г. Чичерина и самъ онъ даже въ одной изъ послѣдующихъ своихъ статей увѣряли, будто бы онъ вовсе не то хотѣлъ сказать, что нашли въ ней. Говоря теперь о какихъ-то неосновательныхъ "нареканіяхъ", онъ вѣроятно разумѣетъ подъ этимъ и тѣ нападки, которыя были сдѣланы на него по поводу лекціи. Все это сцѣпленіе недоразумѣній, по нашему мнѣнію, разрѣшается очень просто. Намъ кажется, что ни одному изъ критиковъ г. Чичерина и ни одному изъ его защитниковъ не вздумалось прослѣдить того процесса, съ помощью котораго составлена лекція; еслибъ на этотъ процессъ было раньше обращено вниманіе, то никакихъ недоразумѣній не могло бы выйти. Чѣмъ же, въ самомъ дѣлѣ, виноватъ г. Чичеринъ, если изъ ящиковъ его вышло не то, что онъ хотѣлъ сказать? И можно ли подвергать нравственной отвѣтственности человѣка за высказываемыя имъ мнѣнія, когда онъ самъ увѣряетъ, что эти мнѣнія не принадлежатъ ему, и когда при внимательномъ наблюденіи дѣйствительно оказывается, что эти мнѣнія могли быть вынуты только изъ разныхъ ящиковъ. Такое сужденіе объ ученыхъ достоинствахъ г. Чичерина нуждается въ доказательствахъ. Лучшее доказательство, безъ сомнѣнія, можетъ представить его книга,-- и мы совѣтуемъ читать ее именно съ тою цѣлью, чтобъ повѣрить, насколько справедливо наше мнѣніе. Приводя изъ нея доказательства, мы по необходимости должны ограничиться только немногими, потому что нѣкоторыя изъ нихъ неудобно трогать.
Изъ нѣкоторыхъ словъ г. Чичерина можно было бъ заключить что онъ стоитъ на весьма хорошей дорогѣ, что онъ понимаетъ недостатки нѣмецкой науки, намѣренъ избѣгать ея схоластическихъ пріемовъ, не признаетъ ея абсолютныхъ истинъ и желаетъ искать истины другими путями. "Оставляя всторонѣ разнообразныя условія жизнитакъ говоритъ онъ -- наука часто становится въ противорѣчіе съ дѣйствительностью. Особенно, при одностороннемъ развитіи началъ, они нерѣдко являлись то невозможною утопіей, то революціонною пропагандою, то панегирикомъ извѣстному образу правленія. Наука, во всей ея полнотѣ, не ограничивается умозрѣніемъ и избѣгаетъ одностороннихъ взглядовъ. Задача ея -- объяснить и изучить всѣ элемента государственной жизни, всѣ ея явленія въ безконечномъ ихъ разнообразіи... Наука должна все объяснить, а не ограничиваться легкомысленнымъ отрицаніемъ положительныхъ данныхъ, приписывая ихъ невкусству, предразсудкамъ и т. п... Въ наше время успѣхи науки привели насъ къ болѣе зрѣлому пониманію вещей, къ сознанію, что положительные факты вытекаютъ изъ весьма положительныхъ причинъ"
Вы вправѣ заключить изъ этихъ словъ, что г. Чичеринъ въ положительныхъ фактахъ будетъ искать положительныхъ причинъ, что положительныхъ данныхъ онъ не будетъ приписывать невкусству, предразсудкамъ, слѣпымъ и безумнымъ страстямъ и т. п.; что онъ не будетъ ограничивать своей науки одними умозрѣніями и будетъ избѣгать одностороннихъ взглядовъ" и выводовъ; что онъ постарается, дабы наука его не становилась въ противорѣчіе съ дѣйствительностью. Напрасно! На слѣдующей же страницѣ онъ совершенно разсѣетъ ваши предположенія. Такой попался ящикъ; черезъ минуту попадется ему подъ руку другой, и онъ вынетъ оттуда вещи совсѣмъ другаго рода; онъ вынетъ оттуда тотчасъ же свои умозрительныя истины, находящіяся въ полномъ и рѣшительномъ противорѣчіи съ дѣйствительностью Онъ вынетъ, напримѣръ, свою абсолютную истину о повиновеніи закону, каковъ бы законъ ни былъ, и скажетъ вамъ при этомъ, что "для юриста это -- такая же основная истина, какъ для математика -- дважды два четыре". Вы изумляетесь этому; но припомните, что въ томъ ящикѣ, гдѣ хранится эта истина, есть и еще кое-что, невынутое г. Чичеринымъ, что тамъ есть кое-какія истины касательно происхожденія законовъ, при которыхъ безусловная дня г. Чичерина истина становится весьма условною; примите во вниманіе, что этихъ другихъ истинъ г. Чичеринъ не захотѣлъ и не считалъ нужнымъ вынуть, выложить предъ вами -- и вы поймете тогда, въ какой мѣрѣ г. Чичеринъ можетъ нести отвѣтственность за высказываемыя имъ мнѣнія; вы убѣдитесь въ полной безполезности всякихъ споровъ съ нимъ.
Г. Чичеринъ признаетъ необходимость особеннаго "ученія объ обществѣ". Вы думаете, что это скажется чѣмъ нибудь въ его взглядахъ на государство, въ его мнѣніяхъ о назначеніи государственной жизни, о ея цѣляхъ; вы предполагаете, что онъ задумается о взаимномъ отношеніи этихъ двухъ областей -- государства и общества; вы думаете, что онъ спроситъ себя, кто изъ нихъ для кого существуетъ, и что самый вопросъ этотъ, самое сопоставленіе двухъ понятій необходимо наведетъ его на сознаніе потребности уменьшить сколько нибудь объемъ одного изъ этихъ двухъ понятій. Напрасно вы этого ожидаете. Г. Чичеринъ упрекаетъ русскій умъ въ одной слабости: по его мнѣнію, русскій умъ ничему не знаетъ мѣры и границъ. Конечно, можно было бы объяснить этимъ ту безграничность, въ которой ему мыслится понятіе о государствѣ, еслибы мы не знали тайны г. Чичерина, тайны его ящиковъ, и еслибъ мы не видали источника, откуда онъ взялъ понятіе о государствѣ, какъ объ организмѣ, который самъ для себя и самъ по себѣ существуетъ, который -- самъ себѣ цѣль. Заявляя о томъ, что намѣренъ предложить своимъ слушателямъ ученіе объ обществѣ, г. Чичеринъ тотчасъ же присоединяетъ къ этому нѣсколько умозрительныхъ истинъ. "Ученіе объ обществѣ -- говоритъ онъ -- должно разсѣять безумныя мечты." Оно приводитъ къ сознанію, что "государство не строится на одномъ умозрѣніи, что существуютъ самобытныя силы, которыя противодѣйствуютъ всякой несвоевременной перемѣнѣ". Оно показываетъ, по увѣренію профессора, что "всякая несвоевременная попытка водворить свободу ведетъ только къ сильнѣйшему деспотизму". Вотъ для чего понадобилось профессору ученіе объ обществѣ,-- для разсѣянія безумныхъ мечтаній. Намъ хотѣлось бы объяснить профессору, какими способами обыкновенно разсѣеваются мечтанія; но объ этомъ, безъ сомнѣнія, сказано очень хорошо въ одномъ изъ его ящиковъ. Не можемъ удержаться только, чтобъ не сдѣлать одного замѣчанія. Нѣтъ лучшаго способа опошлить какую бы то ни было науку, какъ приступать къ ней съ напередъ-заданною цѣлью, хоть бы это и была самая душеспасительная, самая полезная цѣль. Ученый, настоящій и солидный ученый, ищетъ въ наукѣ чистой истины и беретъ ее какою найдетъ.; если же онъ напередъ, знаетъ все, что найдетъ и ней, если онъ подходитъ къ ней только съ цѣлью найти въ ней подтвержденіе тому, о чемъ онъ уже прежде составилъ апріорическое умозрительное понятіе, то на такого ученаго можно махнуть рукой; изъ него можетъ выйти все, что угодно; но никогда не выйдетъ серьёзнаго ученаго. Пусть отвѣтитъ намъ г. Чичеринъ на слѣдующій вопросъ: ученіе объ обществѣ, о послѣднихъ выводахъ котораго онъ говоритъ, столь рѣшительно, достигло ли такой научной разработки, чтобъ кто нибудь могъ добросовѣстно произносить, какъ приговоры науки, слова, произносимыя г. Чичеринымъ? Даетъ ли его наука критеріумъ для опредѣленія "своевременности" и "несвоевременности"?
Свое понятіе о государствѣ г. Чичеринъ высказываетъ, предаваясь полемическому жару противъ мнѣнія, которое было развиваемо на страницахъ, этого журнала. Особенная способность г. Чичерина состоитъ въ томъ, что онъ, умѣетъ опредѣлительно передать только то, что попало и хранится въ его ящикахъ; лишь только же ему приходится имѣть дѣло съ понятіемъ, которое почему либо не попало еще къ нему въ ящики, такъ -- мы не знаемъ, какъ выразиться приличнѣе -- такъ, сила пониманія начинаетъ измѣнять ему. Онъ никогда не понимаетъ ясно мысли своего противника, и -- спѣшимъ выразиться опредѣлительнѣе -- это непониманіе не слѣдуетъ признавать только діалектическимъ или политическимъ маневромъ; нѣтъ: это -- положительное непониманіе, которое болѣе вредитъ г. Чичерину, чѣмъ помогаетъ ему въ полемикѣ. Такъ, полемизируя противъ, г. Костомарова по поводу университетскаго вопроса, онъ нисколько не понялъ мысли петербургскаго профессора и началъ стрѣлять по облакамъ, воображая, что имѣетъ дѣло съ "журнальными борзописцами", съ а топтателями мостовыхъ". Полемизируя противъ г. Каткова по поводу вопроса о среднемъ, сословіи, онъ опять не понялъ, о чемъ шло дѣло. Это, повторяемъ, случается съ г. Чичеринымъ постоянно, когда его оставляютъ, въ безпомощномъ состояніи его ящики. Такъ, возвращаясь къ тому вопросу, о которомъ, мы начали говорить, мы замѣчаемъ вотъ какую странность. Много разъ, было высказано мнѣніе, что исторію государства нельзя отожествлять съ исторіею народа; что жизнь государственная -- еще не одно и тоже, что жизнь народная; что жизнь государственная еще не сливается вполнѣ съ жизнію народною; что эти двѣ сферы надобно различать, что ихъ необходимо различать въ особенности у насъ. Г. Чичерину это мнѣніе очень не нравится; онъ считаетъ нужнымъ отнестись къ нему съ презрѣніемъ. Но оказывается, что именно того мнѣнія, которое ему не нравится и которое онъ желаетъ поразить презрѣніемъ, онъ не понялъ и поражаетъ не самое мнѣніе, а тотъ призракъ, который онъ составилъ себѣ о немъ. "Исторію народа, говоритъ г. Чпчерипъ, противополагаютъ исторіи государства, какъ будто государство есть что-то чуждое и вн ѣ шнее народу; мы можемъ видѣть въ этомъ только смѣшеніе понятій." Г. Чичерину непріятно, когда его мнѣнія извращаются противниками; какъ онъ ругаетъ ихъ за это! Еслибы г. Чичеринъ только намѣренно извращалъ мнѣнія своихъ противниковъ, то это можно было бы приписать діалектическому маневру, мало позволительному въ честной полемикѣ, но иногда употребляемому въ жару горячаго спора. Но какой же профессоръ, произнося вступительную лекцію, станетъ прибѣгать къ подобнымъ уловкамъ? Тутъ нельзя предполагать какого нибудь маневра: "въ стѣны зданія, посвященнаго наукѣ, не долженъ проникать шумъ страстей" -- слѣдовательно, не долженъ проникать и полемическій задоръ. Очень просто; дѣло произошло вотъ какъ: вполнѣ вѣрная и здравая мысль -- "нельзя отожествлять исторію государства съ исторіею народа; надобно различать эти двѣ сферы жизни" -- страннымъ образомъ преломилась въ сознаніи г. Чичерина такъ, что изъ "неотожествленія" вышло "противоположеніе", вышло то, о чемъ никто не думалъ, да и не могъ думать, кромѣ самого г. Чичерина. Здѣсь опять намъ слѣдовало бы войти въ элементарное объясненіе понятій -- "тожество" и "противоположность", въ объясненіе того ряда промежуточныхъ понятій, которыя существуютъ между ними; но мы просимъ читателей избавить насъ отъ этого, тѣмъ болѣе, что и г. Чичеринъ, безъ сомнѣнія, найдетъ все это въ которомъ нибудь изъ своихъ ящиковъ.
Борясь противъ такого призрака, противъ такого выдуманнаго имъ мнѣнія, г. Чичеринъ продолжаетъ разъяснять свою теорію государства. "Государство, по его словамъ, есть самъ народъ, какъ единое цѣлое, какъ живой организмъ, какъ нравственное лицо, какъ историческій дѣятель." Прекрасно; превосходныя слова! Съ перваго раза они звучатъ такъ пріятно, и слышится за ними такая полнота содержанія. Но попробуйте отдать отчетъ въ нихъ. Припомнимъ прежде всего приведенныя выше слова ученаго автора: "оставляя всторонѣ разнообразныя условія жизни, наука часто становится въ противор ѣ чіе съ д ѣ йствительностью." Ясно, кажется, что г. Чичеринъ желаетъ, чтобъ его наука не стояла въ противорѣчіи съ дѣйствительностью. "Государство, это -- самъ народъ." Безъ сомнѣнія, прежде чѣмъ высказать такую основную истину въ своей наукѣ, г. Чичеринъ долженъ былъ размыслить, не находится ли она въ противорѣчіи о, дѣйствительностью. Смѣемъ утверждать, что онъ объ этомъ ни слова не думалъ; ибо, еслибы онъ подумалъ хотя немного, еслибы вглядѣлся въ жизненныя явленія и поискалъ ихъ смысла, то навѣрное не призналъ бы этого положенія такою истиною, какою оно ему кажется; навѣрное выбросилъ бы очень многое изъ своихъ ящиковъ. Въ самомъ дѣлѣ, попробуйте-ка, напримѣръ, убѣдить турецкихъ славянъ, что они составляютъ "единое цѣлое", "живой организмъ" съ турками что вмѣстѣ съ ними они составляютъ "единое цѣлое", "живой организмъ", называемый турецкимъ государствомъ. Попробуйте убѣдить ихъ, что они только для того и живутъ на свѣтѣ, чтобы жило турецкое государство, что они -- живая часть этого живаго организма и на этомъ основаніи должны жить жизнью этого цѣлаго, страдать его страданіями, болѣть его болѣзнями, радоваться его радостямъ и наслаждаться его здоровьемъ. Какъ бы на нихъ подѣйствовали увѣщанія г. Чичерина? Но онъ, безъ сомнѣнія, не пойдетъ убѣждать въ своей истинѣ болгаръ, босняковъ, ѳессалійскихъ грековъ, ибо самъ убѣжденъ, что его истина для нихъ негодится. Слѣдовательно, это -- ужь не истина. Зачѣмъ же онъ предлагаетъ ее, какъ безусловную истину? Примѣромъ Турціи и турецкихъ народовъ г. Чичеринъ, конечно, не удовлетворится: это -- дряхлѣющее, разлагающееся государство; это -- "изживающій организмъ". Перейдемъ немного выше: тѣ же самыя народныя чувства, тѣ же самыя народныя понятія, но въ гораздо высшей степени развитія, мы находись вл" Австріи. Какъ ни нравится г. Чичерину австрійскій жандармъ, этотъ "проводникъ цивилизаціи", но сомнѣваемся, чтобъ онъ вл. такой же мѣрѣ нравился венграмъ или чехамъ, и, безъ сомнѣнія, никакимъ краснорѣчіемъ не убѣдишь ихъ, что ихъ жизнь и жизнь австрійскаго государства -- рѣшительно одно и тоже, и что болѣзнь, или смерть "живаго австрійскаго государственнаго организма", этого "нравственнаго лица", необходимо должна сопровождаться болѣзнію или смертью венгерской или чешской народности. Пойдемъ дальше. Нѣмцы, конечно -- одинъ народъ; какъ народъ, это -- одно цѣлое. Ну, а какъ государство, "единое ли это цѣлое", "единый ли это живой организмъ"? Несмотря на тридцать-четыре нѣмецкихъ государства, профессоръ отвѣчаетъ намъ: "государство есть самъ народъ, какъ единое цѣлое, вивъ живой организмъ" и т. д. Прибавляетъ онъ еще кромѣ того: "наука не должна противорѣчить дѣйствительности".
Но на все это г. Чичеринъ можетъ отвѣтить: зачѣмъ брать ненормальное, болѣзненное развитіе государственной жизни? Зачѣмъ брать Турцію, Австрію, Германію? Онъ, пожалуй, готовъ пожертвовать своимъ австрійскимъ жандармомъ. Онъ скажетъ намъ: отчего мы не возьмемъ болѣе совершеннаго государства? Мы съ удовольствіемъ готовы послѣдовать за нимъ къ этимъ болѣе совершеннымъ формамъ. Итакъ -- въ Англію? Въ настоящее время это -- совершеннѣйшая форма государственной жизни, или нѣтъ? Мы не знаемъ, согласенъ ли съ нами въ этомъ пунктѣ г. Чичеринъ; можетъ быть, онъ предпочитаетъ Францію; но, конечно, онъ не станетъ спорить, что государственныя понятія развиты между англичанами такъ сильно и такъ высоко, какъ ни въ какой другой странѣ. Что сказалъ бы англичанинъ, еслибы кто ни будь сталъ увѣрять его, что "государство есть само себѣ цѣль", или что "государство есть самъ народъ"? Смѣемъ увѣрить, что англичанинъ отвѣтилъ бы на это своимъ "nonsense", что но нашему значитъ -- безсмыслица. Онъ отвѣтилъ бы такъ вотъ почему: англичане сознаютъ съ полною ясностью, что есть два различныя понятія, а вмѣстѣ съ тѣмъ и двѣ различныя сферы жизни; одна называется "state" -- государство, другая -- "country" -- страна. Двѣ эти сферы жизни, но ихъ мнѣнію, безпрестанно соприкасаются, но никакъ не сливаются; благосостояніе одной очень тѣсно зависитъ отъ благосостоянія и исправности другой; но это еще нисколько не значитъ, чтобъ интересы обѣихъ были совершенно одни и тѣ же. Въ "государствѣ" дѣйствуетъ правительство, и господствуютъ его интересы; въ "странѣ" -- дѣйствуютъ отдѣльныя лица, дѣйствуетъ общество, и господствуютъ интересы личные и общественные. Но этого мало. По понятіямъ англичанъ, государство со всею своею внѣшнею организаціей существуетъ для потребностей и надобностей "страны", такъ что въ цѣломъ ея интересы -- господствующіе, а интересы внѣшней организаціи -- второстепенные: внѣшняя организація только служитъ странѣ, и для того, чтобъ она служила ей хорошо, "страна" постоянно наблюдаетъ за всѣми ея дѣйствіями и старается безпрестанно направлять ея дѣйствія къ своей пользѣ и выгодамъ.
На все на это г. Чичеринъ отвѣчаетъ: "государство есть самъ народъ"; "оно -- само себѣ цѣль". И затѣмъ прибавляетъ: "наука не должна противорѣчить дѣйствительности". Что же это, какъ не ящики, набитые фразами, подобіями мысли? О нихъ можно еще говорить равнодушно, когда имѣешь дѣло съ обыкновеннымъ фразёромъ; но говорить объ этомъ, переворачивать этотъ хламъ, ей-богу, тяжело, когда хламъ стараются представить вамъ, какъ изреченія какого-то оракула, когда вамъ говорятъ: я не допускаю возможности новыхъ "нареканій".