Еще примѣръ, чѣмъ является наука въ устахъ г. Чичерина и какъ хороню онъ понимаетъ и помнитъ то, что хранится въ его ящикахъ и что онъ вынимаетъ оттуда на поученіе русской публики, для образованія въ средѣ ея особаго направленія, особаго здравомыслящаго политическаго ученія. Разсуждая о вліяніи физическихъ свойствъ страны, г. Чичеринъ вынимаетъ изъ одного изъ ящиковъ своихъ слѣдующія безусловныя истины: "Давно уже было замѣчено, что обширныя области благопріятствуютъ развитію абсолютизма, а мелкія, напротивъ, представляютъ лучшія условія для народнаго правленія. Но этого мало: естественныя условія, составляя одинъ изъ существенныхъ элементовъ жизни народа, налагаютъ свою печать на постоянныя свойства его духа, которыхъ не изгладитъ никакое развитіе.!) (Обращаемъ вниманіе въ особенности на послѣднія слова, на форму безусловной необходимости, въ которой высказана истина: не изгладитъ.) Справедливость своихъ словъ г. Чичеринъ старается доказать примѣромъ. Такъ, чернозёмная равнина, говоритъ онъ, необходимо должна образовать громадное тѣло, въ которомъ личность никогда не будетъ имѣть никакого значенія, которое "будетъ имѣть значеніе не силою частей, а крѣпкимъ единствомъ массы", для чего необходима -- абсолютная власть. Напротивъ, "въ гористой странѣ образуется несмѣтное множество отдѣльныхъ центровъ жизни и дѣятельности"; отсюда -- "личная энергія, сознаніе права, чувство чести, умѣнье группироваться около отдѣльныхъ центровъ"; отсюда -- нѣтъ тамъ абсолютизма, и развивается тамъ свобода. Что касается до "чернозёмной" равнины, то мы оставимъ ее въ покоѣ, хотя изъ десяти вѣковъ ея исторической жизни цѣлыхъ шесть или даже семь вѣковъ доказываютъ, что на "черноземной" равнинѣ можетъ не быть политическаго единства, и ничто не мѣшаетъ быть въ ней народному самоуправленію. Теорію "чернозёмной" равнины г. Чичеринъ вынулъ изъ ящика, на которомъ ярлыкъ: "истины, открытыя С. М. Соловьевымъ". При всемъ уваженіи нашемъ къ почтенному историку Россіи, мы охотно желали бы имѣть ящикъ для складыванія въ него нѣкоторыхъ сообщаемыхъ имъ историческихъ фактовъ, но никакъ не для храненія его умозрительныхъ, теоретическихъ истинъ. Обратимся, однако, къ горнымъ странамъ. "Наука", внушительно говоритъ г. Чичеринъ, "не должна противорѣчить дѣйствительности." Вы вправѣ ожидать, что онъ, въ самомъ дѣлѣ, начнетъ повѣрять свои истины опытами, явленіями жизни. Ожидайте! Греція, безъ сомнѣнія, очень гористая страна, очень удобная для образованія отдѣльныхъ центровъ и представляетъ лучшія условія для народнаго правленія. Что же мы видимъ въ Греціи? Было время; отдѣльные центры въ ней преобладали. Но каждый изъ этихъ центровъ прошелъ черезъ различныя формы политическаго развитія, имѣлъ въ одно время абсолютизмъ, въ другое время -- народное правленіе и затѣмъ опять абсолютизмъ и т. д. Въ какомъ же отношеніи къ этимъ перемѣнамъ -- гористая поверхность страны и множество отдѣльныхъ центровъ? Далѣе: гористою страною Греція, безъ сомнѣнія, была и осталась до сихъ поръ; но всегда ли было въ ней множество отдѣльныхъ центровъ? Отдѣльные центры исчезли, о нихъ пропала самая память въ странѣ, и вотъ теперь мы видимъ, въ гористой Греціи нѣтъ ни малѣйшаго желанія и ни малѣйшихъ условій для образованія отдѣльныхъ центровъ, а, напротивъ, все стремится къ тому, чтобы греческому государству, государству, возникшему въ гористой странѣ, дать возможнообширные размѣры. Не станетъ ли г. Чичеринъ объяснять происхожденіе извѣстной "la grande idée" грековъ изрѣзанною, гористою поверхностью ихъ страны?
Въ Италіи, можетъ быть, больше посчастливится г. Чичерину. Это -- тоже очень гористая страна; она должна служить подтвержденіемъ ученой теоріи нашего профессора. Были въ ней и отдѣльные маленькіе центры до тѣхъ поръ, пока усилился Римъ; были въ ней и одинъ центръ, и одно цѣлое -- римская республика, римская имперія; затѣмъ опять явились отдѣльные центры; теперь опять явилось одно цѣлое. Какъ же все это подходитъ подъ теорію г. Чичерина? Съ какой дѣйствительности снята его теорія? Неужели съ той самой дѣйствительности, которой "не должна противорѣчивъ наука"? Чего теперь желаютъ итальянцы -- эти люди, выросшіе въ изрѣзанной горами странѣ? Они желаютъ болѣе всего уничтоженія послѣднихъ преградъ къ ихъ государственному единству, подъ которымъ, конечно, они понимаютъ средство къ достиженію разныхъ другихъ благъ? "Наука г. Чичерина не противорѣчивъ дѣйствительности".
Равнина, но его словамъ, благопріятствуетъ абсолютизму, горы -- свободѣ и народному самоуправленію. Свобода и самоуправленіе могутъ, будто бы, развиться только на государственной территоріи незначительнаго объема. Европейская исторія не знаетъ болѣе тяжелаго, болѣе невыносимаго, болѣе навязчиваго и проникающаго деспотизма, какъ тотъ, что въ XVIII столѣтіи господствовалъ въ мелкихъ нѣмецкихъ княжествахъ. Ни горы Германіи, ни маленькіе центры, ни крошечныя периферіи этихъ центровъ -- ничто не спасало отъ этого формальнаго деспотизма. А въ XIX вѣкѣ -- гдѣ въ Европѣ било болѣе правительственной опеки, какъ не въ этихъ нѣмецкихъ крохотныхъ "живыхъ организмахъ", существующихъ "сами для себя и сами но себѣ"? Англія, воображаетъ г. Чичеринъ -- маленькая земля; оттого въ ней свобода. Ну, а если возьмемъ всю British Empire, все это громадное тѣло, котораго вѣтви раскинулись по всѣмъ частямъ свѣта; вѣдь "British Empire" -- тоже живой организмъ, какому но его протяженію нѣтъ равнаго въ мірѣ. Судьбами этого организма управляютъ люди, засѣдающіе въ вестминстерскомъ дворцѣ.-- Какъ же съ этимъ владычествомъ свободы на всѣхъ пунктахъ земнаго шара, гдѣ только поселился англосаксонецъ, помирить теорію г. Чичерина о вліяніи физическихъ условій, о большихъ и малыхъ государственныхъ областяхъ?
Но мы собственно не знаемъ, да чего вдались въ разборъ его "истинъ". Онъ самъ, спустя минуту, выдвинулъ другой ящикъ и вынулъ изъ него другія истины, которыя прямо противорѣчатъ первымъ. Въ какомъ видѣ онъ вынулъ, въ такомъ видѣ и предлагаетъ ихъ своимъ читателямъ, ни мало не замѣчая противорѣчій. "физическія условія страны -- увѣряетъ г. Чичеринъ -- составляютъ только одну изъ д ѣ йствующихъ причинъ, которая можетъ въ значительной степени видоизм ѣ ниться остальными, именно -- элементами собственно человѣческими, общественными, которые имѣютъ несравненно большее вліяніе, нежели первые, на государственный бытъ." Какъ же съ этою истиною помирить предшествующую, на основаніи которой вліянія физическихъ условій на государственный бытъ народа не изгладитъ никакое развитіе? Одно -- изъ двухъ, въ самомъ дѣлѣ: или народу рѣшительно не для чего хлопотать о своемъ развитіи, потому что природа страны его, какъ внѣшняя, непреодолимая сила, уже напередъ опредѣлила всю судьбу его, и ея предопредѣленій "не изгладитъ никакое развитіе"; или же -- вліяніе природы, при развитіи общественныхъ элементовъ, можетъ измѣниться дотого, что будетъ оказывать самое незначительное дѣйствіе на государственный бытъ народа? Для г. Чичерина и то, и другое -- равно неоспоримая истина. Неужели послѣ этого можетъ быть еще сомнѣніе въ томъ, что у г. Чичерина есть много ящиковъ, при помощи которыхъ совершается его мыслительный процессъ?
Можетъ быть, кто нибудь подумаетъ, что эти двѣ столь противоположныя другъ другу истины были произнесены имъ въ разное время, при различныхъ обстоятельствахъ и по поводу различныхъ предметовъ. Спѣшимъ предупредить недоразумѣніе. Обѣ онѣ были произнесены въ большой залѣ московскаго университета 28 октября 1861 года, одна вслѣдъ за другою; явились въ печати черезъ три дня въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ" и теперь вторично отпечатаны въ книгѣ, имѣющей заглавіе: "Нѣсколько современныхъ вопросовъ", гдѣ любопытные могутъ найти одну истину на 36-й страницѣ, а другую черезъ нѣсколько строкъ -- на 37-й.
Сказаннаго нами мы считаемъ достаточнымъ для опредѣленія отношенія г. Чичерина къ наукѣ и его силы въ собственномъ своемъ "идеалѣ". Читателей, которые не убѣдились до сихъ поръ въ справедливости нашего мнѣнія о московскомъ ученомъ, мы покорнѣйше просимъ прочесть его книгу, имѣя въ виду это мнѣніе. Тогда, надѣемся, они удостовѣрятся, что во многихъ отношеніяхъ мы были очень снисходительны къ г. Чичерину, какъ ученому.
Но г. Чичеринъ -- не простой ученый: онъ -- ученый публицистъ, ученый журналистъ. Онъ -- болѣе журналистъ, нежели ученый, и наука служитъ ему неболѣе какъ средствомъ для цѣлей журналиста. Даже въ вступительной лекціи въ немъ сказался болѣе журналистъ, нежели ученый. Правда, онъ говорилъ возвышенными фразами, что науки нѣтъ дѣла до жизни, что къ алтарю его богини, въ стѣны его храма не долженъ проникать "шумъ безумныхъ страстей", "буйный разгулъ мысли", "ярый задоръ умственнаго казачества"; но безспорно, въ это время все существо оратора находилось подъ сильнымъ вліяніемъ страстей, возбужденныхъ явленіями жизни. Что дѣлать? Г. Чичеринъ никакъ и никогда не можетъ отрѣшиться отъ этихъ впечатлѣній: его вступительная лекція показываетъ это какъ нельзя лучше. Призывая юношей къ спокойствію, самъ профессоръ не былъ спокоенъ: его сердце было налито желчью; онъ пламенѣлъ негодованіемъ къ тому, что происходило во "внѣшнемъ" обществѣ; онъ желалъ свое негодованіе передать своимъ слушателямъ. Для роли оратора, журналиста, публициста онъ забывалъ назначеніе ученаго; отдаваясь своей страсти, своему негодованію, онъ не замѣчалъ страшной противоположности, которую онъ представлялъ своими словами и своими чувствами. Оттого въ своей лекціи къ каждому научному вопросу онъ относился не съ спокойствіемъ ученаго, а съ раздраженіемъ взволнованнаго, негодующаго существа; изъ всякаго научнаго вопроса онъ желалъ вызвать поученіе, соотвѣтствующее, но его мнѣнію, интересамъ дня, минуты. Наука въ устахъ г. Чичерина нисходила на степень наемника, отъ котораго требуютъ услугъ для удовлетворенія чувству накипѣвшей злобы.
Въ самомъ дѣлѣ, какъ иначе объяснить слѣдующее мѣсто въ вступительной лекціи профессора? "Государственный смыслъ русскаго народа раскинулъ Россію на то необъятное пространство, которое составляетъ для насъ отечество, и далъ ему возможность играть историческую роль, которою можетъ гордиться русскій человѣкъ. Поэтому у насъ тотъ только можетъ сознательно кидать камень въ государство, въ коемъ исчезло пламя любви къ отечеству."
Рядомъ съ такими фразами -- а ихъ было сказано много -- какъ-то странно звучитъ приглашеніе профессора къ спокойному, свободному отъ всякихъ вліяній внѣшняго шума занятію наукой: ясно чувствуется, что самъ профессоръ слишкомъ далекъ отъ своего идеала. Слова остаются словами, какимъ-то непріятнымъ, раздирающимъ диссонансомъ въ музыкѣ, исполненной трескучихъ эффектовъ. Еслибъ мы не боялись нѣсколько. банальнаго сравненія, то въ параллель г. Чичерину могли бы привести господина, который, выслушавши съ негодованіемъ разсказъ о томъ, какъ безобразно ругаютъ его подчиненные, призвалъ бы ихъ, началъ распекать и выругалъ бы ихъ при этомъ такъ сильно, какъ сами подчиненные никогда и не думали ругаться. Начальникъ могъ извинять себя тѣмъ, что увлекся. Весь принципъ дѣятельности г. Чичерина, какъ публициста, состоитъ въ самомъ строгомъ, безпощадномъ осужденіи всякаго рода увлеченій.
Нѣтъ такого современнаго вопроса, о которомъ бы не спѣшилъ сказать своего мнѣнія г. Чичеринъ. Въ этомъ весьма достойномъ стремленіи онъ знаетъ пока только одного соперника, г. Каткова. Вопросы объ университетахъ, о дворянствѣ, о среднемъ сословіи, объ охранительныхъ началахъ, о началахъ либеральныхъ, о судебныхъ реформахъ, о земскихъ учрежденіяхъ -- всѣ государственные и общественные вопросы прошлаго года немедленно вслѣдъ за ихъ появленіемъ на сцену подпадали подъ перо г. Чичерина. Онъ не любитъ молчать; страсть его -- говорить съ полною откровенностію, съ тою présence d'esprit, которая во всякое время обладаетъ свойствомъ, называемымъ "courage de ses opinions". Онъ не стѣсняется ни мало тѣмъ, что очень часто его мнѣніе не можетъ быть сдѣлано предметомъ публичнаго обсужденія; онъ, повидимому, чувствуетъ даже удовольствіе, что можетъ говорить одинъ. Ему нужно только, чтобъ его мнѣніе было принято, чтобъ оно одержало верхъ въ сознаніи общества; онъ изъ тѣхъ публицистовъ, которые дорожатъ свободою слова лично для себя. Оттого ко всякому возраженію онъ относится раздражительно; оно представляется ему неиначе, какъ въ видѣ "нареканія", "шипѣнія пресмыкающихся гадовъ". Онъ отлитъ изъ одной стали съ г. Катковымъ, для котораго также всѣ возраженія представляются "кололацами", и всякій, кто не соглашается, становится личнымъ врагомъ. Толкуя безпрестанно о незрѣлости нашего общества и, безъ сомнѣнія, измѣряя его умственный возрастъ по сравненію съ своими собственными качествами, они заблуждаются въ одномъ: за мѣру сравненія берутъ не здороваго человѣка, а болѣзненную, брюзгливую, эгоистическую старость.-- Вотъ отчего въ сужденіяхъ г. Чичерина насъ поражаетъ какая-то особенная докторальность, навязчивость мысли, какое-то убѣжденіе, что вотъ для него нѣтъ ничего неразрѣшеннаго, что стоитъ только сказать ему слово -- и всѣмъ остается принять это слово за аксіому. Для нашего ученаго публициста нѣтъ сомнѣній, нѣтъ заданъ и вопросовъ: для него все ясно, все разрѣшено, а кто не принимаетъ его разрѣшеній, тотъ -- или невѣжда, или шипящій гадъ. Все это -- признаки той эгоистической старости, для которой все существующее незрѣло и предъ изреченіями которой все должно преклоняться. Вотъ отчего для насъ нисколько неудивительно было встрѣтить въ книгѣ г. Чичерина нѣсколько страницъ, посвященныхъ риторическому восхваленію "внутренней)? свободы человѣка, свободы, которая "сама въ себѣ судитъ и насиліе, налагающее на него руку, и безуміе, заглушающее голосъ разума". Такую свободу любятъ обыкновенно тѣ, для кого непріятна свобода другихъ. Объ одномъ только изъ современныхъ вопросовъ г. Чичеринъ не сказалъ ни слова -- о свободѣ печати. Такое самовоздержаніе въ этомъ случаѣ для насъ очень понятно.