Самъ онъ относился ко всѣмъ этимъ осмотрамъ петербургскихъ диковинокъ какъ къ нѣкоторой отцовской повинности, вытекающей изъ желанія сдѣлать пріятное дѣтищу. Самъ по себѣ, онъ тяготился столичною жизнью, возвращался часто мыслями къ своему Мокрому Хутору, который онъ предпочиталъ всему остальному на свѣтѣ, и, вѣрный своей исконной ненависти ко всему петербургскому, не пропускалъ каждый разъ случая укорить нашу столицу въ какой-нибудь несимпатичной чертѣ, обращаясь съ комичнымъ злорадствомъ въ сопровождавшему повсюду ихъ вѣрному спутнику, въ которомъ онъ, въ данный моментъ, олицетворялъ весь ненавистный ему Петербургъ.
-- Вотъ, братъ, этого ужь у насъ не найдешь,-- нѣ-ѣтъ, извини!
-- Гдѣ у васъ? Въ Мокромъ Хуторѣ?-- со смѣхомъ спрашивалъ тотъ.
-- Ну, да, въ Мокромъ Хуторѣ!-- кипятился старикъ.-- Не о Мокромъ Хуторѣ рѣчь! Возьмемъ хоть бы Харьковъ... Вотъ о чемъ я говорю!
-- Въ вашемъ Харьковѣ только грязь да жиды!-- поддразнивалъ спутникъ.
И, обращаясь къ Дорочкѣ, спрашивалъ:
-- Ну, а вамъ, Дарья Андреевна, нравится въ Питерѣ?
-- Нравится,-- отзывалась спокойнымъ голосомъ дѣвушка.
-- И по Мокромъ Хуторѣ вы не скучаете?
-- За Мокрымъ?-- спрашивала задумчиво Дорочка, и, потомъ, какъ бы провѣривъ свои ощущенія, прибавляла рѣшительно:-- "нѣтъ, за Мокрымъ я пока не скучаю!